71
его соотнесение с уже существующим методическим инструментарием.
В поле зрения методолога попадают не только результаты научных работ, но и плоды гуманитарных, философских исследований. Тем самым формируется более высокая точка обзора, предполагающая уже не только проведение частнометодических прояснений, но и воссоздание, обозрение некоторой общеметодологический целостности. Процесс этого воссоздания начинается с прощупывания отдельных частнометодических корреляций.
Давно стали историей времена методологического монизма, когда те или иные гениальные одиночки пытались одарить человечество открытием некоторого универсального метода. К настоящему моменту понятно, что универсального метода не существует и каждая достаточно серьезная, принципиально новая проблема, со свойственной ей спецификой объектов исследования, требует особого методического инструментария. В результате формируется определенное методическое многообразие, в котором могут быть обнаружены отдельные корреляции, интегрирующие тренды. Все эти процессы исследуются в рамках такой специфической области философской деятельности, как методология познания.
Размышления о методологической целостности еще и еще раз направляют внимание на классические методы – анализа и синтеза, в
достаточной близости к которым обнаруживается процедура
компактификации.
Компактификацию можно рассматривать как процедуру смещения фокуса интенции с одного иерархического уровня исследования на вышележащий. В определенном смысле компактификация близка операции сжатия. Так же, как и в результате сжатия, при
компактификации происходят некоторые структурные изменения в системе, по отношению к которой операция компактификации была применена. При компактификации эти изменения являются более значительными, нежели при сжатии, но меньшими, чем в результате синтеза. Фактически, итогом компактификации оказывается смена одной структуры структурой иной, чаще всего более высокого уровня организации. В отличие от процедуры синтеза, вследствие которой переход на вышележащий иерархический уровень является
72
обязательным, процедуры компактификации могут вести к незначительным иерархическим подвижкам. Достаточно близкой компактификации оказывается операция редукции (латинское слово reductio означает – логический прием преобразования каких-либо данных к более удобному с какой-либо точки зрения виду). Интересен биологический смысл термина редукция, понимаемый как упрощение
строения или исчезновение органов в связи с утратой их функций в процессе эволюции. Именно этот смысл оказывается ближе всего смыслу, вкладываемому в термин компактификация. Однако близость вовсе не означает тождественности. При наличии определенной операционной схожести процедур компактификации, сжатия,
редукции, синтеза, близости в смысле осуществления той или иной структурной перестройки, обнаруживаемой у группы объектов, по отношению к которым применяются соответствующие операции,
каждая из них имеет свои особенные отличительные признаки.
В ходе размышлений о компактификации естественно возникает вопрос: зачем вводить предположение о существовании новой процедуры, назначение которой осознается пока еще достаточно смутно? Подобные вопросы задавались, к примеру, Жаку Лакану,
который в своих психоаналитических исследованиях достаточно широко использовал отдельные термины топологии и, в частности,
термин компактификация. Многие математики подобные терминологические заимствования Лакана называли
злоупотреблениями, научными некорректностями. Примером тому является достаточно интересная работа двух профессоров физики Жана Брикмона и Алена Сокала «Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна» [1]. Авторы отмечают, что употребление Лаканом топологической терминологии оказывается не просто вольным, а не имеющим ничего общего с теми значениями, которые закреплены за соответствующими терминами в математике. К мнению известных профессоров интересно прислушаться и даже, вероятно,
некоторые из их аргументов можно было бы принять, если бы Лакан вел свои размышления в контексте математических исследований. Его же психоаналитические толкования осуществлялись в философском ключе, соответствующие тексты не следует относить ни к области математики, ни к психоаналитике. А если так, то топологические
73
термины оказались в несвойственном для них концептуальном окружении и выступали в роли метафор с их конструктивным потенциалом, требующим последующего философского прояснения.
Все сказанное о компактификации является иллюстрацией того,
что методологические сдвиги, методологические подвижки
обнаруживают себя на процедурном уровне. Все начинается,
возможно, с проявления не совсем понятных с методологической точки зрения практик, в которых, при последовательном рассмотрении, можно выделить те или иные методические приемы,
методические элементы, в своем единстве представляющих
методологическую процедуру, которая проясняется в результате сопоставления с процедурами близкими, уже достаточно хорошо освоенными. И только затем появляется некоторая вероятность того,
что вновь обнаруженное «методическое образование» можно ввести в
состав того или иного метода. Справедливости ради следует заметить,
что многие процедурные новации могут так и остаться методологическими курьезами, так и не проявив своего методологического потенциала.
Вера и метод
На первый взгляд может показаться, что вера и метод понятия сложносовместимые. В первую очередь по причине того, что вера
традиционно соотносится с религией, а метод с наукой. С другой стороны, все, что касается веры, имеет личную, субъектную окраску.
Когда же речь заходит о методе, то как бы само собой разумеется, что речь идет о чем-то объективном, общепризнанном, почти истинном.
Хотя, как минимум, следует согласиться с Ю.В. Сачковым в том, что
«метод не есть однажды данная отмычка… он получает обогащение в процессе познания» [4, с. 7]. Как максимум, можно принять позиции
фундаментальных методологических сомнений, развиваемых П.
Фейерабендом.
Связь между верой и методом проясняется в результате размышлений о глубинной личностной включенности субъекта познания в познавательный процесс. М. Полани по этому поводу замечает: «Всякий акт познания включает в себя молчаливый и страстный акт личности, познающей все, что становится известным, и
74
этот вклад не есть всего лишь некоторое несовершенство, но представляет собой необходимый компонент всякого знания вообще»
[3, с. 319]. Приведенную в цитате мысль можно некоторым образом уточнить, обратив внимание на смыслы терминов познание, сознание,
знание. Сознание и познание, если рассматривать их как когнитивные процедуры, направлены на оперирование знанием. Или иначе: и
сознание, и познание возможны только благодаря тому, что существует знание, они вторичны по отношению к знанию. Глаголы
сознать и познать обозначают действия, связанные со знанием.
Причем познать подчеркивает действие, которое можно осуществить только после обнаружения знания. Что же касается термина сознание,
то с его помощью акцентируется процедура совместности,
стягивания того или иного знания в результате личностно осуществляемого интенционального акта.
Если теперь перевести внимание на термин знание, то можно мыслить, по крайней мере, существования двух смысловых уровней его функционирования. Первый уровень может быть определен как уровень личностного знания. Это то знание, которое оказывается впервые обнаруживаемым. Именно об этом, личностном знании,
полученном в результате индивидуальных творческих усилий, и
размышляет М. Полани. Но термин знание может иметь и смысл иной,
аименно – общепринятое, объективное, истинное знание.
Возникновение подобного знания можно представить следующим образом: личностное знание, проходя многочисленные процедуры частных познавательных, сознательных актов, переводится тем или иным культурным сообществом в разряд истинного знания. При этом оказывается не столь важным, что к истинному знанию это знание вовсе и не имеет никакого отношения. Так, в какой-то историческим момент истинным знанием считалось то, что Солнце и все планеты вращаются вокруг Земли, затем эта система знаний была заменена на гелиоцентрическую. И истинным знанием признавалось знание иное.
Начиная с эпохи эмпиризма, знанием стали считать все то, что согласуется с результатами эксперимента (хотя, опять же,
сомнительность подобной установки достаточно аргументированно представлена в позициях П. Фейерабенда). В любом случае, как бы ни относиться к вопросу о необходимости обязательного
75
экспериментального подтверждении того, что претендует на переход с уровня личностного знания на уровень знания общепринятого, важно еще раз подчеркнуть, что термин знание можно понимать в двух смыслах – как знание личностное и знание, принятое всем культурным сообществом. Принятие приведенного различения ведет к тому, что любая познавательная деятельность, равно как и любая
сознательная деятельность обретают двухуровневость. Или иначе:
познание и сознание могут осуществляться либо на уровне коллективного, общепринятого знания, либо на уровне личностного знания.
В процессе обретения личностного знания чрезвычайно важен акт
веры. Можно полностью разделить точку зрения М. Полани о том, что
«верить во что-то – значит осуществлять мысленное действие» [3, с. 320]. В качестве подкрепления обозначенной позиции Полани приводит знаменитые слова Лютера: «На том стою и не могу иначе».
Многие поступки, совершаемые человеком, а мыслительный акт,
несомненно, следует рассматривать как поступок, осуществляются в состоянии глубокой веры.
Размышления о вере в контексте личностного знания совершенно естественно актуализируют представления об ответственности за то, что человек проводит в мир под видом личностного знания.
Полани в этой связи замечает следующее: «Веря в оправданность сознательно взятых на себя интеллектуальных обязательств, я
принимаю эти случайности личностного существования как конкретные возможности для осуществления нашей личной ответственности. Это принятие есть чувство моего призвания» [3, с. 336]. Обнаруживаемое человеком личностное знание обязательно предполагает взятие на себя ответственности. За все сказанное, за все записанное автору предстоит держать ответ. И эта
ответственность ощущается так же остро, как и призвание. Именно
ответственность автора требует выверения каждого сказанного и записанного слова. Личностное знание может быть принято или не принято культурным сообществом, но это приятие или неприятие является вторичным. Первого и самого серьезного критика Автор встречает в лице самого себя. И первый ответ он держит перед самим собой.