На местах были и попытки скорректировать некоторые действия Центра. Будучи ближе к населению, они более отчетливо понимали последствия тех или иных решений. Одна из таких ситуаций возникла в начале 1924 г. когда постановлением НКТ «Об оплате труда ответственных работников» была значительно повышена заработная плата. Повышение реальной зарплаты в червонных рублях по сравнению с январем составила 79 рублей, с 126 рублей до 205 рублей в феврале. На местах понимали, что столь значительное повышение окладов ответственных работников, превысивших почти в три раза наивысшую ставку квалифицированного рабочего, после стольких разговоров об излишествах, о коммунистической этике, могло привести только к одному - к новому недовольству в партийной массе, снижению авторитета партии. Постановление шло вразрез с прежними директивами об «экономии» и «величайшей экономии» и создавали почву «рабоче-групповским» тенденциям и усилению борьбы за уравнительность в партии, вызвало недовольство среди и беспартийных рабочих. В связи с этим секретарь Воронежского губкома Быкин в письме ЦК предложил пересмотреть данное постановление и в дальнейшем зарплату ответственных работников регулировать в соответствии с высшей ставкой квалифицированного рабочего[4, д. 909, л. 23]. Но постановление пересмотрено не было, а разговоров вокруг повышения зарплаты было более чем достаточно.
Низовые партийные организации в свою очередь пытались выработать самостоятельно нормы поведения коммунистов. Коммунистическая этика в провинции не воспринималась как концепция, принцип, а понималась на бытовом уровне, как кодекс поведения, принимая его в буквальном смысле - это хорошо, это плохо; это можно, это нельзя. Так, например, понимали коммунистическую этику члены одной из ячеек Тамбовской губернии. Гигиена - соблюдать полную чистоту, религия - никаких богов коммунисты не признают, отношение к верующим - вести пропаганду, обряды - непризнание. В семье пропаганда и воспитание детей, нэп - коммунист, как государственник, должен признавать как тактику партии, маневр, временная мера. Члены партии должны быть готовы к защите советской власти, коммунисты должны стремится к развитию техники и культуры. Самообразование обязательно, пьянство - государственное зло, борьба с ним. Половой вопрос - за последнее время у коммунистов участились разводы, неустойчивость в семье, отчего страдают женщины и дети[6, д. 2230, л. 38]. Можно отметить сдержанность в определении критериев нравственности, в данном случае они не выходят за рамки обычных моральных представлений, существовавших ранее.
Несмотря на все попытки скоординировать деятельность партийных комитетов и КК в вопросах партийной этики, постоянные уточнения и дополнения, выработать единые нравственные критерии, вплоть до конца 1924 г. так и не удалось сформулировать единой позиции. Местные партийные комитеты и КК продолжали предъявлять к коммунистам различные требования, выносили разные меры наказания за одни и те же нарушения. Продолжавшаяся разноголосица в определении критериев оценки, путаница в понятии норм партийной этики, продолжавшаяся углубляться нравственная деградация в партийных рядах, вынудили руководство вновь обратиться к вопросам партийной этики в октябре 1924 г. на пленуме ЦКК. Пленум ЦКК окончательно разрешил принципиальный вопрос, дискутировавшийся в партии: как относится к морали, окончательно утвердил мораль в качестве партийной категории и ввел понятие морали в партийный лексикон на законных правах. В качестве основного принципа партийной этики выдвигался принцип верности рабочему классу, революции, партии, делу социализма. Этот принцип рассматривался как основополагающий. В качестве основы новой морали выдвигалась абстрактная категория, во многом непонятная рядовым членам партии, вместо понятных ранее - патриотизм, любовь к близким, честность и т.д. Вместе с тем, пленум ЦКК отказался от разработки детального кодекса поведения, подчеркнув, что ЦКК может дать лишь общие основы, чем и должны были руководствоваться местные комитеты и контрольные комиссии, хотя на местах желали получить правила на все случаи жизни. На пленуме попытались выяснить и причины деформации нравственности в коммунистической среде. В качестве основных причин назывались ухудшение качественного состава партии, в связи с численным ростом, слабое развитие критики и самокритики, влияние мелкобуржуазной среды, пережитки прошлого и т.п. Главная причина виделась вне партии, а не внутри ее, не было дано глубокого анализа действительных причин деформации. Причины лежали внутри самой партии, определялись ее положением в обществе. Внутри партии происходило расслоение, дифференциация, связанные с образованием партийно-государственной бюрократии, формированием аппаратно-иерархическими отношений на всех уровнях власти, управленческая верхушка все более становится недоступной для критики. Во-вторых, и это главное, не было ни партий, ни общественных организаций и объединений, обладавших достаточной для такой критики самостоятельностью и независимостью. Любая группа, партия, стоящая у власти, обладающая любым потенциалом нравственности, при отсутствии критики со стороны, будет разлагаться. Сознание собственной исключительности легко переходит во вседозволенность. Да и сами большевики признавали уязвимость в нравственном плане положения монопольно правящей группы. «Власть портит», - пришел к выводу А. Сольц, человек которого называли «совестью партии»[9, с. 279].
После октябрьского пленума ЦКК уточнение критериев оценки поведения членов партии продолжалось еще несколько лет, в ходе, так называемой, «дискуссии» о партийной этике. Собственно, никакой дискуссии не было. Дискуссия заключалась в публикации в течение ряда лет (1924 -1928 гг.) ряда статей, выступлений руководителей ЦКК А.А. Сольца, Е.М. Ярославского, а также Н.К. Крупской, М.Н. Лядова, Д.З. Мануильского и других, в которых были названы и описаны основные, наиболее типичные нравственные «болезни» в партийной среде. По этим публикациям никаких выводов и обобщений не делалось. В Центре явно не желали выдвижения вопросов нравственности на первый план, тем более превращения его в дискуссионный. В декабре 1924 г. ЦКК в письме губкомам запретила вести дискуссию по этому вопросу. В письме говорилось: «Президиум ЦКК постановил на своем пленуме вопрос о партийной этике, имея ввиду различные подходы наших КК к этому вопросу, к тому, как должен вести себя член партии, чего мы можем от него требовать, каковы те новые нравы и обычаи, которые развивать и утвердить должны члены партии. Желая внести ясность в это дело, мы коснулись наиболее распространенных ненормальностей. Но делаем мы это, не желая превратить этот вопрос в ударный. Мы партия, которая ставит своей задачей революционное действие, а не личное совершенствование, да и не вызывает особой тревоги моральное положение партии. Нецелесообразны широкие дискуссии по этому вопросу. Не публиковать тезисы в печати»[6, д. 85, л. 2]. В чем причина, на первый взгляд, довольно странного решения? Казалось бы, есть прямая заинтересованность в том, чтобы выслушать мнение с мест. В ходе широкой дискуссии, могли бы проясниться многие спорные вопросы. В Центре, видимо, исходили из того факта, что к этому времени у партии была достаточно «подмоченная» репутация и добавлять еще массу негативных примеров низкой культуры, хамского поведения и нравственной деградации среди членов партии, что неизбежно бы произошло в ходе дискуссии, было крайне нежелательно для руководства. Ограничиться нравоучениями в духе подпольной нравственности, на это можно было согласиться. Конкретизация норм партийной этики осуществлялась в основном в направлении характеристики основных отрицательных явлений, наиболее часто встречавшихся среди членов партии и разбираемых ЦКК. Каждая из «болезней» получила свою особую симптоматику, определению которой авторы уделили основное внимание. Участники «дискуссии» учли опыт внедрения норм партийной этики в практику партийной жизни. Их понятия об этике, хотя и во многом остались категоричными, вместе с тем отличались большим практицизмом и учетом реальной обстановки, в которой жили и работали коммунисты. Было решено окончательно отказаться от употребления термина «коммунистическая этика», заменив его на «партийная этика». Объясняя этот факт, Сольц пояснил, что «нужно члену партии иметь суждения и выработать у себя общее мнение о том, что нужно члену партии, как вести себя члену партии, а не в том, как вести себя в коммунистическом строе, ибо коммунистическая этика может быть тогда, когда имеется коммунистический строй, а мы еще далеко от него»[9, с. 274]. Был сделан вывод о том, что «болезни» партии являются неизбежными, хотя и побочным продуктом деятельности партии, так как партия включает в себя и чуждые элементы, являющиеся источником некоторых болезненных явлений в нашей партии»[10, с. 225]. Для их излечения требуется время. Однако и сейчас есть действенное средство лечения. Оно состояло в том, чтобы взять под прямой непосредственный контроль поведение коммунистов и с помощью специальных комиссий, а также систематических чисток уничтожить то, что постоянно воспроизводится объективными обстоятельствами. Одновременно выдвигалось возражение против мелочной моральной опеки. В то же время нельзя не заметить того, что стремление руководствоваться требованиями и поведенческими критериями периода подполья осталось, так же как и попытка давать оценку поведения коммунистов, исходя из некой абстрактной «святости», хотя и с явным смягчением традиционной большевистской «суровости». Под партийной этикой стала пониматься сумма вопросов о поведении члена партии, о том, как он себя должен вести. Партийная этика представлялась не как целостная система, мировоззрение, а лишь как свод правил, норм, определяющих поведение члена партии, их отношение к вопросам быта. В итоге стал действовать уточненный и дополненный свод правил, регулирующий поведение партийца. Концентрированное выражение он получил в документе «Указания пленума ЦКК о подходе КК и отдельных членов партии к отрицательным явлениям в партии», принятый II пленумом ЦКК в октябре 1924 г. Необходимость партийной этики объяснялась недостаточной еще сознательностью членов партии. «Если бы каждый коммунист был настолько сознателен и понимал бы, что для него интересы партии, интересы класса стоят выше всего, нам не нужно было бы вырабатывать никакой коммунистической этики, потому что в этом вся наша коммунистическая этика»[11, с. 196]. В этих условиях отсутствие разработанных партийных норм, ведет к росту негативных явлений. «В области быта, в области норм, регулирующих отношения между людьми ... мы еще не построились, а в некоторых областях у нас нет еще и чернового чертежа постройки. Это имеет часто весьма крупное отрицательное значение»[2, с. 384].
В основу партийной этики был положен принцип, выдвинутый Лениным на III съезде РКСМ в 1921 г. «Всякая нравственность, взятая из внеклассового понятия, мы отрицаем, - утверждал он. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата. Нравственность это то,
что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов[15, т.41, с. 308-313]. Все многообразие нравственных идеалов, норм, ценностей сводилось к одному - классовой борьбе, революционной целесообразности. Классовый принцип принял самодовлеющий характер. Он сопровождал человека повсюду, заставляя каждый свой шаг соизмерять, задавая вопрос: правильно ли я поступаю с точки зрения классового интереса. Классовость вторглась в работу, в личную жизнь, в отношения с близкими людьми. «Задачей коммунистов является революционность и деловитость. Революционность - это есть соподчинение каждого шага основной революционной идее, в наших условиях - идее международной революции, с одной стороны, строительства социализма - с другой»[2, с. 389]. Человек заключился в тесные рамки партийной этики, главная цель которой, - готовить из члена партии борца за новое общество. «Мы должны сокрушить капиталистический мир и потому у нас на первом месте борьба с этим классом. Внутри побороть скрытого врага. Основой нашей этики являются интересы преследуемой нами цели. Правильно, этично, добром является то, что помогает осуществлению нашей цели, что помогает сокрушить наших классовых врагов, неэтично то, что мешает этому... У нас нет абстрактно неэтических поступков: это запрещено богом, предками и т.п. Наша задача состоит в том, чтобы устроить лучшую жизнь, эта задача должна нами преследоваться, всякое сопротивление ей должно караться - и это является этичным»[9, с. 260-261]. То есть цель оправдывает средства. Основополагающий большевистский подход к социально-политическим проблемам закладывался и в партийную этику. В целом система партийной этики носила характер всеобщности, то есть обязательности для всех, проведение ее в жизнь - обязанность каждого члена партии. Во-вторых, базировалась на принципе коллективности, «всеобщего человечества». В-третьих, нетерпимость к другим ценностям, представлениям, ненависть ко всему чужому, выходящему за пределы классовых интересов пролетариата. «Непримиримая ненависть» к чужому - в этом, пожалуй, сущность партийной этики, предлагаемой к всеобщему использованию.
Конкретные нормы касались общественных явлений, бытового поведения, личной жизни и многих других сторон бытия. Наибольшую сложность представлял вопрос о материальном положении членов партии, способ его разрешения в рамках партийной этики. С одной стороны, постоянно декларируемое равенство, с другой, реальное положение дел. В партии было очевидное материальное неравенство, разрыв в уровне материального положения между «верхами» и «низами». Выход был найден - сейчас нет условий для равенства, решение вопроса переносится на будущее. Сейчас же, в переходный период, главное - нейтрализовать опасность термидора, мелкобуржуазной тихой контрреволюции, реставрации капитализма, угроза которых пришла вместе с новой экономической политикой. Как избежать опасностей, принесенных нэпом? Избежать можно было только мерами контроля за членами партии, установление жестких норм, ограничивающих возможности улучшать свое материальное положение сверх установленного максимума. К 1924 г. в основном отказались от пропаганды аскетизма и общей нормативной установкой стало положение о том, чтобы жизнь коммунизма обычаями и нравами «не слишком отличалась от жизни того класса, который он представляет». Октябрьский 1924 г. пленум ЦКК разъяснял: «... мы не должны требовать, чтобы члены партии жили в нищенской обстановке. Мы должны предъявлять только одно требование, чтобы товарищи не использовали своего положения, жили по средствам и не создавали себе исключительных удобств за счет государства»[10, с. 232-233]. На основании этой установки в более приемлемой форме разрешался вопрос о личном хозяйстве членов партии, но нельзя забывать, что это было вынужденным шагом - «мы еще бедны». Главный критерий при этом - умеренность, скромность, отсутствие стремления к наживе, невозможность использования наемного труда в личном хозяйстве. «Может ли коммунист владеть собственностью, собственным жилищем-домом, хозяйством, скотом? Да, может, пока коммунисты не перестроили на коллективных началах хозяйство и иные условия существования. Но компартия требует, чтобы личное хозяйство коммунистов ни в коем случае не было средством эксплуатации наемного труда с целью извлечения прибавочной стоимости»[10, с. 231-232]. Признавая, что вопрос материального положения сложный вопрос, и что основные претензии масс на различия в материальном положении ответственных работников и рядовых членов справедливы, руководство стремилось одновременно внушить, что нельзя сейчас добиться полного равенства, необходимо сохранять материальную заинтересованность, правда, до известных пределов, не до обогащения. В тоже время заметно стремление и в условия нэпа во многих отношениях сузить границы распространения на членов партии принципа личной материальной заинтересованности, ограничить его действие в коммунистической среде. Зиновьев в книге «Философия эпохи» выразил умонастроения значительной части партийцев того времени, считавших, что главная опасность для человечества сосредоточена в психологии обывателя, мелкого буржуа, желавшего только богатеть, жить и размножаться, рассматривающих общественную жизнь исключительно в связи с быстрейшим движением к полному равенству[13, с. 20]. Вирус уравнительности крепко сидел в партийном организме, среди многих коммунистов отсутствие собственности считалось признаком верности коммунистическим идеалам, символом большевистской правоверности и предметом особой гордости. «С чувством собственного достоинства и пролетарской гордости отмечаю, что я как был неимущим, так и неимущим остался», - заявлял один из таких правоверных[6, д. 1994, л. 68].