Большинство в провинции считало, что нельзя из партийцев делать аскетов, чтобы они совершенно не употребляли спиртных напитков. Выпивка в кампании считалась недопустимой, но если член партии выпил дома один, то это нельзя считать пьянкой. Соблюдение определенных условий было весьма распространенной точкой зрения у сторонников осторожного выпивания. «Если хочешь выпить, выпей, но залезь под койку, чтобы тебя никто не видел. Тогда не будет нареканий от тех, к кому ты идешь со словом, с нашей коммунистической идеологией»[6, д. 2284, л. 42]. На ряде уездных партконференциях Курской губернии заявления коммунистов «нельзя не пить, т.к. это способствует укреплению связей с массами» встречались бурными аплодисментами[3, оп. 68, д. 113, л. 10]. Некоторые ставили вопрос: что пить? Наиболее курьезный случай, когда вырабатывался определенный кодекс «правильного выпивания». Вот один из таких кодексов: «Нет выпивке напитков, не входящих в совторговлю, выпивка до опьянения продуктами госпирта - недопустима, это излишество, исключить; при слабом опьянении принимать во внимание уровень развития товарища. Мера воздействия - беседа; опьянение ответственного работника - первый раз снять с должности, второй - исключить»[4, д. 1978, л. 14]. Некоторые резонно замечали, что это ерунда, чем напился коммунист, спиртом или самогоном. Некоторые предлагали пить умеренно, к пьянству подходить как к тяжелой социальной болезни. Делалась скидка в отношении старых рабочих, аргументируя это тем, что у них многолетняя привычка выпивать, приобретенная в старое время и требовать от них абсолютной трезвости нельзя.
В середине 20-х годов проблема пьянства еще более обострилась. В 1925 году была легализована торговля спиртными напитками, что сразу же сказалось на увеличении употребления спиртных напитков. Если раньше выпивка находилась на полулегальном положении, теперь она стала открытой. Партийные документы конца 1925 года отметили, что пьянство и растраты приняли угрожающие размеры, они растут в связи с легализацией продажи водки[3, оп.69, д. 11, л.17]. По оценке некоторых губкомов пьянство увеличилось в 40 раз. Целые фабрики и заводы были поражены пьянством. «Пьют усиленно, неделями, целыми ячейками. В магазинах очереди с утра до вечера. Буйство, хулиганство, драки», - сообщалось в сводках[3, оп 84, д. 909, л. 37-41]. Начавшаяся продажа водки вызвала неоднозначное отношение. Во многих письмах в ЦК 1 октября 1925 года (начало продажи водки) называлось позорной датой в истории страны. «Зеленый змий окрасился в красный цвет», «Николаевка стала Рыковкой. Вы открыли Всероссийский красный кабак», - столь нелестно характеризовалась легализация продажи водки[3, оп. 84, д. 967, л. 65-66].
Несмотря на разноголосицу в оценке пьянства, к 1924 г. сложилась практика, принимаемая большинством. Его суть состояла в том, что «мы судим не за то, что пьет, а за то, что не умеет пить. Кто скажет что-нибудь тому коммунисту, который дома рюмку выпил. За это мы не судим, а если он распивает в ресторане, ходит по улицам, то судим»[6, д. 2284, л. 37]. Умеренное питие не возбранялось. В более или менее окончательном виде официальная точка зрения по этому вопросу формулировалась в ходе «дискуссии». Сложные обстоятельства, связанные с пьянством, заставили ее участников обратить на него самое пристальное внимание. Исходная позиция - партия не требует от коммунистов абсолютной трезвости. «Мы никогда не ставили перед членами партии наряду с признанием программы, устава еще и требование абсолютной трезвости: мы не сектантская община трезвенников»[10, с. 235]. В отчете ЦКК-РКИ XV съезду ВКП прозвучало: «... у нас члены партии пьют больше, чем следовало бы. Мы не можем устанавливать нормы, сколько пить и как пить, как не можем запретить всякое употребление спиртных напитков»[15, ч.1, с. 538]. Но пьянство среди членов партии - огромное зло и опасно для партии. Его опасность в том, что оно ведет члена партии к преступлению против партии, почти всегда к нарушению партдисциплины и к неисполнению партобязанностей, сближению с чуждыми элементами. Конечная цель - добиться абсолютной трезвости. В России отношение к пьянству формировалось на основе выработанной столетиями нормой - пьянство грех. Большевики расценивали такую норму, как абстрактность, нереальность. Отрицательное отношение к пьянству диктовалось не повелением сверху или чем иным (предки завещали не пить), а вполне конкретными и понятными для всех задачами классовой борьбы. Пьянство ослабляло коммунистов как борцов, излишество в употреблении спиртного ослабляет волю. Важный элемент позиции - нельзя измерять члена партии только одним - пьет ли он, или нет. Человек отдельными поступками не измеряется. Если он как борец себя сохранил, то ему нужно указать только на этот недостаток, но не оценивать в целом. Таким образом, употребление спиртного санкционировалось, при соблюдении обязательного условия - не переходить ту грань, где ты теряешься как борец партии. Вместе с тем, членам партии рекомендовалось воздерживаться от употребления спиртных напитков. «Если мы разрешили продажу водки, то это не значит, что мы разрешаем пить коммунисту. Для члена партии, который подвержен употреблению спиртных напитков, который без них жить не может - не место в партии»[11, с.191]. Можно констатировать, что возобладали реалистические настроения, ибо весь предшествующий опыт показала всю безуспешность чего-либо добиться запретительными мерами, кроме переполненных тюрем (осужденных за самогоноварение), озлобления крестьян и отравления суррогатами алкоголя. Главными мерами борьбы признавались создание общественного мнения в партии, решительно враждебного к пьянству, товарищеские советы и убеждение, переброски в иную оздоровляющую обстановку, менее связанную с соблазном и только в крайнем случае исключение. В целом была подтверждена изначальная позиция неприемлемости пьянства в партии в принципе, вместе с тем, заметно и ослабление жесткости в этом вопросе, вытекающей из признания того, что справиться с пьянством невозможно в обозримом будущем.
На всем протяжении 20-х годов в партийных документах неизменно встречается проблема пьянства. Как в 1920 г., так и в 1929 г. партийные сводки пестрят сообщениями о пьяных безобразиях, банкетах, застольях и прочих «шалостях». Не помогали ни штрафы, ни аресты, ни принудительные работы. Бедняк варил самогон для продажи, а брать с него нечего, ни кола, ни двора. За 1927 - 28 гг. население ЦЧО израсходовало на водку около 70 млн. рублей, на самогон около 90 млн. рублей. А в период с 1926 по 1928 гг. сумма затрат на алкоголь составила 200-250 млн. рублей. Это три годовых бюджета и восемь годовых расходов на народное образование, или в 4-5 раз больше того, что дало правительство за эти годы на восстановление области[14, 1929, № 1, с. 31].
Ломка экономических отношений, политика уравнивания в правах женщин, разрушение религиозных норм, лежавших в основе прежней семейной морали, вынудили большевиков обратить пристальное внимание на разработку вопросов быта, семейных отношений. Изменение быта, семейных отношений считалось самой трудной, самой тяжелой и долгой задачей. После октября 1917 года происходило разрушение старого быта, а новый быт только создавался. Вакуум заполнялся «болезнями партии». Появились такие явления, о которых раньше и не слышали: многоженство и многомужество, кружки с недвусмысленным названием «Скинь штаны» и т.п. Все это требовало выработки норм партийной этики и в отношении семейных отношений. «Разрушенная (и поделом разрушенная) старая семейно-половая мораль, но еще очень слабое воздействие вырабатывающих новых норм поведения в этой области; отсюда, из такого промежуточного положения, вытекают некоторые уродливые и в высокой степени отрицательные черты нашего быта. Мы должны скорее изживать остатки промежуточного положения, когда старое разрушено, а новое еще не построено»[2, с. 385]. Отличие новой семьи от старой виделось в том, что новая семья не создается на имущественных отношениях, она должна представлять из себя товарищей, трудовой коллектив, где члены семьи помогают друг другу, а вместе содействуют построению социализма. Идеалистическое будущее было далеко от действительности. Воронежская ГКК вынуждена была напомнить членам партии, что хотя «мы говорим о новой жизни и новой семье, но создание ее не выражается в том хаосе и бесхозяйственности, которые мы сейчас наблюдаем. Мы наблюдаем, что коммунисты берут жен из враждебных нам классов и сближаются с враждебными элементами. Советские работники имеют по 2-3 жены, женятся на комсомолках. Хотя мы говорим, что коммунист может разводиться, но надо знать предел. Жены мало отстают от мужей»[4, д. 1092, л. 18].
Послереволюционная «свобода любви» пришлась многим по нраву. Опыт работы контрольных комиссий в Черноземье показал, что дела, связанные с областью семейных отношений, обычно сводились к следующим моментам: многоженство, связанное с нежеланием обеспечить покидаемую семью, и возникновение на почве ревности столкновений. Даже были случаи дуэли между соперниками (два краскома стрелялись из-за бывшей грузинской княжны), и недостойное, эксплуататорское отношение к женщине [4, д. 1092, л. 18]. Основная тенденция развития семьи представлялась в направлении отказа от сосредоточения ее на внутренних, семейных проблемах, самоизоляции, освобождение от социальных установок старого общества (собственического права, влияния церкви, классовых, сословных ограничений) и одновременного установления равноправия супругов и сплочения семейной группы. «Мы строим порядок, при котором вообще отрицаем накопление собственности, и, следовательно, наша семья не должна являться ячейкой, задача которой накапливать собственность. Семья коммуниста должна быть прообразом маленькой коммунистической ячейки, она должна помогать осуществлять коммунизм»[9, с. 263]. Нормы партийной этики не требовали от коммуниста обязательного единобрачия, не устанавливали в этой области какие-либо обязательства (были предложения запретить разводы). Такой подход мотивировался тем, что в тот момент происходила «мучительная борьба между еще намечающимися новыми формами семьи и между старой семьей с ее закабалением женщины и индивидуальным воспитанием ребенка». Поэтому каждый семейный конфликт необходимо рассматривать индивидуально, выясняя на какой почве возник конфликт, и если развод полезен для партии и революции, то не надо за это осуждать коммуниста. Необходимо отказаться от "поповской" точки зрения нерасторжимости брака. Другое дело, когда разводятся старые члены партии с женами, с которыми прошли долгий путь борьбы»[3, оп. 31, д. 77, л. 82]. Вместе с тем, от коммунистов требовалось самое строгое выполнение законов об обеспечении матери и ребенка. Женщина в семье должна быть освобождена от тяжелого домашнего труда, от забот о питании семьи. Воспитание ребенка дело не только семьи и не столько семьи, сколько общества. «Чем скорее от матери будет отобран ребенок и сдан в общественное воспитание, тем больше гарантий, что ребенок будет здоров. Ты родил ребенка, но он не твоя собственность, он родился как член общества и все общество заинтересовано в том, чтобы он рос здоровым, нормальным ребенком, чтобы он меньше всего унаследовал мещанские качества, социальные болезни. Поэтому не ты, а общество воспитывает его, этого будущего строителя будущего общества»[16, с. 313- 314]. Жизнь показала, как далеки были от реальной жизни эти утопические замыслы новоявленных жрецов от морали, которые хотели превратить и семью в непонятную всем ячейку, непонятного будущего общества.
От коммуниста требовалось проведение активной политической линии в семье. Считались недопустимыми случаи, когда жена мешает мужу в общественной работе, а у него не хватает мужества с ней порвать. Вот выдержка из характеристики, где эта особенность подчеркивается: «С женой до сего времени происходят разногласия по религиозному вопросу и товарищ оказался мягкотелым, что до сего времени в квартире имеются иконы, и жена нисколько не вовлечена в общественную жизнь»[4, д. 958, л. 51]. В семье коммунисту грозили и другие опасности. Прежде всего, угроза попасть под влияние «семейной обывательщины», когда коммунисты оказываются под влиянием буржуазных жен и начинается домашнее перерождение. «С семьями коммунистов неблагополучно. Буржуазное влияние все более усиливается. Партия должна вмешаться. Мы имеем право требовать от членов партии, чтобы духовное верховенство в семье принадлежало коммунистам. Коммунист, который перед своей буржуазной женой чувствует себя дачным мужем на побегушках, мужем, который не может домашнюю жизнь повернуть по своему, внести в семью свое коммунистическое руководящее начало, такой коммунист очень мало стоит»[17, c. 366- 367]. Чтобы избежать подобного, предлагалось много раз подумать, прежде чем решиться брать жену из чужого класса. Сближение с членом враждебного нам лагеря, когда мы являемся господствующим классом, - это должно встречать такое общественное осуждение, что человек должен 30 раз подумать, прежде чем принять такое решение[9, с. 287]. В сущности, это было возвращение к тому, с чем так рьяно боролись большевики - сословные браки. Во всяком случае, такой подтекст легко угадывается. Подобный примитивно-прагматический взгляд на значение и место семьи в обществе, привнесение в нее политических мотивов, естественным образом принижал роль, а порой и отрицал общечеловеческие ценности, заложенные изначально в основание семьи. Неприятие большевиками традиционного существования и шкалы ценностей семьи, свидетельствовало о непонимании большевиками глубинных процессов развития семейно-брачных отношений, морали, которые сводились к революционной целесообразности и революционным стандартам.
В тесной связи с вопросами семьи разрешался большевиками и вопрос половых отношений. Большевиков стали беспокоить довольно легкомысленные отношения после революции к этой проблеме. И особенно тревожило поведение молодежи, которая увлекалась в практическом плане теорией «стакана воды», утверждавшей, что в коммунистическом обществе удовлетворить половые потребности и любовные устремления так же просто, как выпить стакан воды. Считалось, что ранняя половая жизнь вредна, поколение будет больное и истрепанное. Половой вопрос в новом обществе должен разрешаться исходя, во-первых, не смешивая вопросов партийной этики и половой морали, дабы избежать ошибок. Нельзя исключать из партии за то, что член партии имеет половые связи с двумя или тремя женщинами одновременно. В каждом случае необходимо разобраться, выяснить, почему так происходит. Во-вторых, из необходимости упорядочения половых связей, так как это в первую очередь в интересах партии, революции. Беспорядочные половые отношения вредно отражаются на организме, подрывают его силы, ослабевают человека как борца, как коммуниста. Силы человека ограничены. Чем больше сил этой стороне, тем меньше остается на другие функции коммуниста. Если он много разнообразия ищет в половой области, то она, несомненно, отнимает слишком много сил и даст нам коммуниста с изъяном[9, с. 263]. Аскетизм в половом вопросе отрицался, однако, избыток половой жизни признавался вредным, а «во времена революции это скверно, совсем скверно. Это не годится ни для политической борьбы, ни для революции»[18, с. 334-335]. Необходима в этом вопросе «такая пропорция, которая все-таки в основе оставляет человека борцом, «половое чувство не должно господствовать над человеком. Самообладание, самодисциплина позволят соблюсти такую пропорцию». Самодисциплина в половом вопросе не только необходима, но и возможна. «Мы пробовали, мы сидели по нескольку лет в тюрьмах, лет по 8-9 и больше. Нам волей-неволей приходилось воздерживаться. Только незнание, непонимание приводит к представлению о том, что воздержание вредно»[18, с. 332]. Только в гармонии двух людей можно найти удовлетворение в любви. Нельзя не видеть определенных здоровых начал в этих тезисах, забота о здоровом поколении, крепкой семье и не-брошенных детях. Но не это было главным. Главное в таком деликатном вопросе, как половой, большевики на первый план выдвигали политические, классовые задачи. В этом проявлялась их политическая и идеологическая ограниченность. Некоторые же предложения заходили беспредельно далеко в своей абсурдности и нелепости, порождаемые погоней за коммунистической химерой. Преображенский в 1923 году без тени сомнения писал: «С точки зрения социалистической является совершенно бессмысленным взгляд отдельного члена общества на свое тело как на свою безусловную личную собственность, потому что индивид есть лишь отдельная точка при переходе рода от прошлого к будущему ... Преждевременно ставить вопрос, можно ли в будущем ожидать вмешательство социалистического государства, а когда его не будет, вмешательства науки в половую жизнь в целях улучшения расы путем искусственного полового отбора. Здесь нам нужно лишь указать на полное и безусловное право общества довести свою регламентацию половых связей даже до этого предела»[19, с. 101-102]. В подобных взглядах, очевидно прослеживается стремление вмешиваться в личную жизнь людей, изменить биологические характеристики человека, создать "сверхчеловека", что характерно для всех тоталитарных обществ.