Политика сурового самоограничения, строгости, войны с транжирством провозглашалась обязанностью коммунистов. Хотя в жизни, как правило, было наоборот. Вот, например, какая картина представилась рядовому коммунисту, попавшему на курорт: «Я был на курорте среди партработников. На курорте среди нас царило страшное материальное неравенство. С одной стороны излишества, а с другой недостаток. Излишествовали здоровые люди, приезжали с семьями, терпели нужду больные и находящиеся и без того в плохом материальном положении. Например, одна старая, заслуженная коммунистка на курорте только и делала, что рядилась в день по несколько раз в дорогие платья»[4, д.1451, л. 7]. Вопросы материального положения коммунистов регулировались не только разъяснением общих положений, но и документами директивного характера. В декабре 1924 года ЦКК принимает постановление «О регулировании трудовой деятельности и заработка коммуниста», в котором регламентировалось материальное положение коммунистов путем целого ряда запретов и ограничений. Постановлением предусматривалось: коммунисты не могут быть учредителями предприятий и пайщиками частных предприятий, эксплуатирующих чужой труд и преследующие цели наживы. Коммунисты не могут занимать административные посты в концессиях и частных предприятиях. Не допускается частная практика коммунистов-специалистов (разрешалось участие в конкурсах и деятельность адвокатов). Индивидуальные постройки, приобретение или аренда домов и дач не должны преследовать целей наживы. Коммунисты, которые выиграют по облигациям до 100 рублей в парткассу отчислений не вносят. От 100 до 5000 рублей - 20%, свыше 5000 рублей - вся сумма сдается в партийную кассу. Поощрительные вознаграждения (премии) сдаются в парткассу полностью[6, д. 2284, л. 79]. По сравнению с аналогичным документом 1923 года заметно ужесточение некоторых положений и расширение сфер контроля над материальным положением коммунистов. Это была очередная попытка остановить явственно обозначившиеся стремление коммунистов к улучшению своего материального положения. Аналогичные меры принимались и местными КК. Тамбовская ГКК в октябре 1924 г. разъясняла, что одеваться хорошо и жить хорошо за свой счет не преступно, но преступно для этого заглядывать «в советский кошелек». «Коммунист в деревне мог приобретать корову, а в городе нет, - может молоко и на рынке купить». Поэтому надо избавляться, у кого она есть. На вопрос, можно ли считать излишеством, если ответственный работник имеет корову и козу, но сам ухаживает за ними, ГКК поясняла, что может иметь, если сам ухаживает или члены семьи и в зависимости от состава семьи, заработка и т.п.[6, д. 2284, л. 65].
Примечательно, что обвинения в излишествах и хозобрастании предъявлялись не только отдельным лицам, но и учреждениям. Такое обвинение, например, было предъявлено Воронежской милиции. ГКК обнаружила при проверке «ненужную окраску масляными красками кабинетов, а также переделку полов под натирание воском в зимнее время»[4, д. 858, л. 41].
Местным КК было дано указание решительно бороться против попыток требовать от членов партии отказа от личных удовольствий и развлечений. «Мы - же не монашеская секта, не орден нищенствующих. Мы боремся не за то, чтобы все жили бедно, мы боремся против того, чтобы государственные средства употреблялись в личных интересах, и чтобы это употребление приводило к отрыву от рабочей массы, к углублению пропасти, к тому, чтобы создавались две совершенно различных социальных группировки»[11, с. 191]. Замечание о двух различных социальных группировках, отражает фактически сложившее положение в партийных рядах: выделение и отделение номенклатуры от рядовой массы партийцев. Для большевиков это было неприемлемо, ибо грозило расколом в партии. Поэтому существующее фактическое неравенство пытались сгладить такой нормой партийной этики, как товарищеские отношения между членами партии. Отношения во многих провинциальных партийных организациях трудно было назвать товарищескими. Склоки, подсиживания, доносы были обычным явлениям. Воронежская ГКК отмечала, что «нам трудно установить близкие, истинно, товарищеские отношения. Общее преследование при царизме больше нас сближало. Во многих случаях у нас нет товарищеских отношений. Если, один товарищ знает ошибки другого, то он должен ему сказать об этом прямо, а не сразу заявлять в ГКК и не раздувать каждую ошибку. Это не товарищеские отношения, а подсиживание»[4, д. 1092, л. 18]. Партийные комитеты требовали не механической сплоченности, когда «выполнение партийных обязанностей происходит только под нажимом сверху, под угрозой взысканий, а на почве тесной товарищеской, дружной работы с ясно осознанными целями и задачами». Принципиальный подход в данном вопросе состоял в том, чтобы материальное неравенство ни в малейшей степени не влияло на отношения в партии. Козловский уком Тамбовской губернии, например, считал необходимым добиться, чтобы члены партии в своем товарище видел друга, товарища, ибо цель у них одна - социализм[6, ф. 841, оп.1, д.56, л. 30].
Совершенно неприемлемым признавались для коммуниста доносы, носившие личный характер. «Партия должна бороться особенно с одной из отвратительных форм беспринципного сведения счетов между отдельными членами партии путем доносов. Ложные доносы и доносчики должны встретить самое беспощадное осуждение со сторон членов партии и караться вплоть до исключения из партии»[10, с. 229]. Для налаживания товарищеских отношений рекомендовалось совместное посещение рабочих клубов, активное участие в их работе, организация товарищеских столовых, детских садов, яслей, которые сближали бы семьи ответственных и рядовых партийцев. Дело доходило до курьезов. Сплоченность проявлялась даже в тюрьме. Находившиеся под следствием или уже осужденные члены партии пытались организовать ячейки. В марте 1923 года ЦК по этому поводу был вынужден дать разъяснение, что члены РКП, находящиеся под стражей в домах заключения, не могут организовывать ячейки в местах заключения и входить в состав ячейки, организованной при доме заключения работниками и сотрудниками. Но партийный билет у заключенных не отбирался. Что же касается попыток сблизить партийных функционеров и рядовых членов партии при помощи совместных обедов, развлечений и воспитания детей, то это была утопическая затея. Хотя в этом направлении принимались конкретные меры. Организовывались общественные столовые, ясли, прачечные и т.п. В мае 1924 г. устанавливаются льготы для «Нарпита», с целью расширить сеть общественного питания[3, оп. 84, д. 967, л. 6]. Очевидным становилось все более углублявшееся отчуждение в партии «верхов» и «низов». Первые формировали групповые интересы и жили фактически своей изолированной жизнью, а вторые все с большим равнодушием относились ко всему, что декларировалось сверху. «Чувствуется деление на верхи, середину и партийные низы, особенно в отношении использования досуга», - отмечалось в одной из местных публикаций[14, 1928, № 2-3, с. 57]. Нормы партийной этики требовали от члена партии активной жизненной позиции, участия в партийной жизни. Интерес понимался главным образом как система коренных запросов классов и социальных групп, их отношение к совокупности социально-политических институтов, материальных и духовных ценностей общества в целом. Поэтому личный интерес воспринимался как порок. «Нельзя отделить личную жизнь от партийной. Хороший член партии тот, которому работа в партии, борьба дает больше радостей и больше личного удовольствия, чем то, что при капиталистическом строе называлось личной жизнью»[9, с. 285]. Членам партии внушалась мысль, что быт, мелочи жизни не должны заслонять для коммуниста вопросы партийной жизни, классовой борьбы. Хозяйство - это второе дело после работы для партии.
Пьянство, как в начале нэпа, так и во второй половине 20-х годов оставалось головной болью для руководства партии. Подход к этой проблеме с точки зрения партийной этики сложился в более постоянную и последовательную позицию после 1924 г. На местах к проблеме пьянства стали относиться более осторожно и не столь категорично, как ранее. Был учтен опыт борьбы с пьянством, который подсказывал, что одними наказаниями и запретами проблемы не решить. Пьянство постоянно занимало одно из первых мест в числе нарушений партийной этики в провинциальных организациях. Как отмечал Воронежский губком, «пьянство свило у нас прочное гнездо. Пьют по разному - до нормального состояния и до «сшибачки», пьют по разным поводам, просто так, без повода. Один за кампанию, другой от перегрузок. Пьют при свадьбах и разводах. Один член партии заявил, что пьет с 1924 года на почве горячего участия в борьбе с бандитизмом, а другой пьет самогон исключительно под предлогом борьбы с ним»[14, 1929, № 8, с. 70]. Говоря об осторожности местных партийных организаций в вопросе употребления спиртных напитков, автор имеет ввиду тот факт, что на местах сознавали, что глубоко укоренившую привычку, постановлениями не исправишь. Можно объяснить причину, что и пытались делать на местах, надеясь найти противоядие пагубной привычке. Так, обследование, проведенное в Тамбовской губернии в 1926 году, привело губком и ГКК к выводу, что пьянство наиболее сильно распространено в среде деревенских коммунистов и носит бытовой характер, доходящий до грубых нарушений партэтики (драки, скандалы, растраты)[3, оп. 68, д. 113, л. 10]. Воронежская ГПУ в феврале 1923 года сообщало «Варка самогона, продажа крепких напитков и пьянство в губернии распространяется все больше. Попойки после съездов и прочее становится нормой. Пьянство охватило и руководящий состав партии и рядовых членов»[4, д. 714, л. 10]. В письме губкомам (май 1923 г.) ЦКК отмечал, что «пьянство и самогонокурение наиболее распространенное из болезненных явлений в партии. Каждый год около 5% из общего числа членов партии проходит через ГКК по этому поступку»[3, оп 31, д. 9, л. 4]. Тамбовский губком в отчете за 1923 год отмечал, что пьяная волна захлестнула организации, зачастую парализуя их работу. Пьют почти все сельские коммунисты. Из зарегистрированных 80 случаев пьянства, 51 приходился на ответственных работников[6, ф. 841, оп.1, д.36, л. 1]. Пьянство, наряду с сопутствующими ему растратами, стало поистине общепартийным бедствием.
Особенно сильно пьянство было развито в селе. Интересное наблюдение, кто же пьет в деревне, привел один из выступавших на Воронежской губпартконференции в декабре 1925 года. Оказалось, что пьет в основном тот, кому даются льготы по сельхозналогу, кто получает помощь от государства. «Уничтожает горькую бедняк и середняк, зажиточный не пьет. Он смотрит, как бы за эту горькую приобрести 20 десятин земли. Что касается рабочего, он напьется и начинает буянить - я хозяин советской республики, я революцию делал и т.п.»[6, д.1078, л. 38-39]. Обследование, проведенное в ряде губерний, также подтвердило, что пьянство в провинции наиболее сильно распространено в среде деревенских коммунистов и носит бытовой характер. Пьют и ответственные работники. Некоторые губкомы были вынуждены снимать с работы целые группы руководящих работников[3, оп. 68, д. 113, л. 10].
Развивались выпивки с идеологическим уклоном. На революционные праздники стали устраивать грандиозные коллективные попойки, где на праздничных столах, между бутылками и закусками стояли портреты Марка, Энгельса, Ленина, а участники застолий с энтузиазмом славили их в тостах [4, д. 1088, л. 23]. 9 января 1924 года, когда на местах получили известие о смерти Ленина, были устроены массовые попойки, с «горя». Многие участники попоек были исключены из партии. На местах в отношении спиртного отстаивалась категоричная точка зрения, но ее сторонники были в явном меньшинстве. Председатель Воронежской ГКК Абель, выступая на пленуме губкома в январе 1925 года, был настроен весьма решительно: «Вопрос о пьянстве надо ставить ребром. Наша партия имеет отрицательный взгляд на пьянку, а потому мы и должны с этим вести борьбу. Пьянку партия не должна допускать вообще, ни при каких обстоятельствах. Мы являемся коммунистами, мы строим новый быт, новую жизнь, следовательно, мы должны быть примером для других, без этого мы нового общества не построим»[4, д. 1088, л. 23]. Но примером коммунисты не становились. Та же Воронежская ГКК на XVI партконференции с горечью признала в своем отчете, что «посланные в деревню на укрепление низовых организаций коммунисты разбежались, разложив до этого организации и показав, как надо водку пить»[4, д. 1078, л. 151]. А на вопрос: есть ли в Воронежской губернии коммунисты, которые совершенно не пьют, утвердительного ответа не прозвучало. Отягощающим обстоятельством, по-прежнему, считалась выпивка с «чуждым элементом». Такие факты расценивались, как ослабление идеологической выдержанности, слабости коммунистов, которые в пьяном виде могли разгласить секретные сведения, вели к кумовству и облегчению осуществления преступных замыслов врагов советской власти. Члены партии быстро усвоили истину, что пить со своими куда безопаснее, чем с чужими. Поэтому на вопрос - с кем пил, уверенно отвечали: пил не с нэпманами, а в своей партийной среде.