человеческих "действий". Совершенно так же, как в вопросе о причинной обусловленности конкретного правонарушения, которое должно повлечь за собой уголовное наказание или возмещение убытков по гражданскому праву, и проблема причинности в истории всегда ориентирована на сведение конкретных результатов к их конкретным причинам, а не на выявление абстрактных "закономерностей". Правда, юриспруденция, и в частности криминалистика, сворачивает с совместного пути к специфической для нее постановке проблемы вследствие того, что встает еще один вопрос, а именно: является ли объективное чисто каузальное сведение какого-либо результата к действиям индивида достаточным основанием для квалификации этих действий как его субъективной вины и в каких случаях это может служить достаточным основанием для подобного вывода. Этот вопрос уже не является чисто каузальной проблемой, которая может быть решена простым установлением "объективно" (т.е. посредством обнаружения и каузального толкования) выявленных фактов, это уже проблема ориентированной на этические и иные ценности криминальной политики.
Ведь априорно возможен такой случай (это бывает часто, а в наши дни постоянно), когда совершенно определенно высказанный или выявляемый интерпретацией смысл правовых норм состоит в том, что "вина", соответственно данному правовому положению, должна быть в первую очередь поставлена в связь с рядом субъективных факторов, характеризующих поведение индивида (таких, как его намерения, субъективно обусловленная возможность предвидеть результат его действий и т.п.), а это может в значительной мере изменить значение категориальных различий при установлении каузальной связи35. Впрочем, на ранней стадии это различие исследовательских целей еще не имеет серьезного значения. Мы прежде всего вместе с теоретиками в области юридической науки, задаем вопрос, в какой мере сведение конкретного "результата" к одной единственной "причине" вообще принципиально возможно и осуществимо, принимая во внимание то обстоятельство, что на самом деле каждое "событие" обусловлено бесконечным числом каузальных моментов и что для того чтобы тот или иной результат в его конкретном выражении был достигнут, необходимы все эти единичные каузальные моменты.
Возможность отбора в этой бесконечности детерминантов обусловлена прежде всего характером нашего исторического интереса. Когда говорят, что задача историка понять каузальную связь события в его конкретной действительности и индивидуальности, то, это, само собой разумеется, не означает (как мы уже видели),
85
что событие будет полностью, в совокупности всех своих индивидуальных качеств, "репродуцировано" и каузально объяснено. Это было бы не только фактически невозможной, но и принципиально бессмысленной задачей. В истории важно каузальное объяснение только тех "компонентов" и "сторон" изучаемого события, которые с определенных точек зрения имеют "общее" значение" и поэтому исторический интерес; совершенно так же судья исходит в своем приговоре не из всего индивидуального хода событий, но только из тех компонентов, которые имеют существенное значение для подведения дела под определенную юридическую норму. Его не интересует, - не говоря уже о бесконечном числе "совершенно" тривиальных мелочей, - даже все то, что может представлять интерес с естественно-научной, исторической или художественной точки зрения. Так, например, "последовала" ли смерть от нанесенного удара при известных "сопутствующих" явлениях, что может быть очень интересно физиологу; может ли положение мертвого тела или поза убийцы служить предметом художественного изображения; способствовала ли эта смерть продвижению в бюрократической иерархии не причастного к убийству, но как-то "связанного" с ним лица, следовательно, оказалась ли она для него каузально "ценной", послужила ли она поводом для определенных предписаний охранной полиции или, быть может даже для международных конфликтов и тем самым обрела "историческую" значимость. ^Единственно релевантное заключается для него в том, носит ли каузальная связь между ударом и смертью такой характер и является ли субъективный облик преступника и его отношение к преступлению таковым, что позволяет применить к нему определенную норму уголовного права. Историка же, например, в связи со смертью Цезаря интересуют не юридические или медицинские проблемы, которые могут возникнуть при изучении этого "случая", и не детали этого события, если они не существенны для "характеристики" Цезаря или борьбы партий в Риме, т.е. не служат "средством познания", или наконец, не имеют важных политических последствий т.е. не являются "реальной причиной". Историка здесь прежде всего интересует то обстоятельство, что Цезарь был убит именно тогда, в той конкретной политической констелляции, и в связи с этим он рассматривает вопрос, имел ли этот факт определенные важные "последствия" для мировой истории. Из этого следует, что при юридическом, а равно и при историческом каузальном сведении громадное множество компонентов подлинного происшествия исключается в качестве "каузально иррелевантных", ведь отдельный факт оказывается, как мы видели, несущественным не только в том случае, если он никак не связан с рассматриваемым событием, и мы
86
можем просто игнорировать его, не опасаясь внести тем самым какое - либо изменение в действительный ход вещей, но и в том случае, если существенные, единственно интересные историку конкретные компоненты этого события не оказываются причинно обусловлены также и этим фактом.
Подлинная проблема заключается для нас в следующем: посредством какой логической операции мы можем понять, и демонстрируя обосновать, что подобное причинное соотношение между упомянутыми "существенными" компонентами результата и определенными компонентами, вычлененными из бесконечности детерминирующих моментов, существует. Конечно, достигается это не посредством простого "наблюдения" - во всяком случае, если под этим понимать "лишенное всяких предпосылок", мысленное "фотографирование" всех происшедших в данном пространственно-временном отрезке физических и психических событий, будь это даже возможным. Каузальное сведение совершается E виде мыслительного процесса, содержащего ряд абстракций. Первая и наиболее важная состоит в том, чтобы, исходя из реальных каузальных компонентов события, мысленно представить себе некоторые из них измененными' определенным образом и задать вопрос, следует ли при измененных таким образом условиях ждать тождественного или какого-либо иного результата. Приведем пример из исследования самого Э. Майера. Никто не излагал так пластично и ясно, как он, "значение" персидских войн для мировой истории и культурного развития Запада. Однако как же это выглядит в логическом аспекте? Прежде всего, сопоставляются две "возможности": 1) распространение теократическирелигиозной культуры, уходящей своими корнями в мистерии и пророчества оракулов, под эгидой и протекторатом персов, повсюду стремившихся использовать национальную религию как орудие господства (примером может служить их политика по отношению к иудеям) и 2) победа потустороннего, свободного духовного мира эллинов, который подарил нам культурные ценности, вдохновляющие нас по сей день. Дело "решило " сражение, небольшая по своим параметрам "битва" при Марафоне, которая являла свобой необходимую "предпосылку" создания аттического флота, дальнейшего хода борьбы за свободу и сохранение оригинальности эллинской культуры, позитивных стимулов возникновения специфической западной историографии, развития драмы и всей той неповторимой духовной жизни, сложившейся на этой в чисто количественном отношении более чем второстепенной арене мировой истории.
87
И то обстоятельство, что это сражение решило , какая из двух возможностей одержит верх, или во всяком случае в значительной степени повлияло на это, и есть единственная причина (поскольку мы не афиняне) того, что оно возбуждает наш исторический интерес. Без сопоставления названных "возможностей" и оценки тех незаменимых культурных ценностей, которые в нашем ретроспективном рассмотрении "связаны" с этим решением, мы не могли бы определить, какое "значение" имела битва при Марафоне, а тогда было бы действительно трудно понять, почему бы нам не отнестись к ней с таким же интересом, как к каким-либо потасовкам между племенами каффров или индейцев и, следовательно, со всей серьезностью не воспринять тупоумную "основную идею", изложенную во "всемирной истории" Гельмольта36. Поэтому, когда современные историки, устанавливая "значение" какого-либо конкретного события и тщательно обдумывая и излагая в этой связи "возможности" развития, как бы извиняются за применение такой якобы антидетерминистской категории, то это логически совершенно необосновано. Когда, например, К.Хампе после того, как он убедительно изложил в своем "Конрадине", E чем состояло историческое "значение" битвы три Тальякоццо, и сопоставил различные "возможности" выбор из которых состоялся вследствие чисто "случайного", т.е. предрешенного индивидуальными тактическими действиями исхода, внезапно добавляет, что "истории не ведомы возможности", то ему следует возразить ,что "событиям", объективирование мыслимым на основании детерминистских аксиом, они действительно не "ведомы", поскольку событиям вообще не "ведомы" понятия, но "историческая наука", если она действительно хочет быть таковой, всегда должна представлять себе различные возможности развития. В каждой строке любой исторической работы, в отборе архивного материала или грамот, предназначенных для публикации, всегда присутствуют "суждения о различных возможностях", вернее, должны присутствовать, для того, чтобы такая публикация обладала "познавательной ценностью". Что же, однако, имеем мы в виду, говоря о ряде "возможностей", между которыми был совершен "решающий" выбор в результате рассмотренных выше сражений? Это означает прежде всего, что посредством исключения одного или многих фактически существовавших E реальности компонентов "действительности" и с помощью теоретической конструкции измененного E одном или в нескольких своих условиях хода событий создаются - признаем это без всякого страха -некие фантастические построения. Уже первый шаг к вынесению исторического суждения являет собой, следовательно, - и это надо подчеркнуть - процесс абстрагирования ,
88
который протекает путем анализа и мысленной изоляции компонентов непосредственно данного события (рассматриваемого как комплекс возможных причинных связей) и должен завершиться синтезом "действительной" причинной связи. Тем самым уже первый шаг превращает данную "действительность", для того чтобы она стала историческим "фактом", в мысленное построение - E самом факте заключена, как сказал Гете, "теория".
Если же мы внимательно рассмотрим эти "суждения" о возможностях" т.е. высказывания о том, что случилось "бы" при исключении или изменении определенных условий, и зададим себе вопрос, как же мы, собственно говоря, эти суждения получаем, то мы без всякого сомнения придем к заключению, что здесь речь все время идет об изоляции и генерализации, т.е. что мы расчленяем "данное" событие на его "компоненты" до той степени, которая позволит довести каждый из них под определенное "эмпирическое правило" и тем самым установить, какого результата можно "было Он ожидать "в соответствии с эмпирическим правилом от каждого из этих компонентов,, если бы все остальные выступали в качестве условий. Суждение о "возможности" в том смысле, в котором этот термин здесь используется, всегда означает, следовательно, соотнесение с эмпирическими правилами. Категория "возможности" применяется, таким образом, не в ее негативном аспекте, не в том смысле, что она выражает наше незнание или неполное знание в отличие от ассерторического или аподиктического суждения, но, напротив, применение этой категории означает, что здесь происходит соотнесение с позитивным знанием о "правилах происходящего", с нашим "помологическим" знанием, по принятому словоупотреблению.
Если на вопрос, прошел ли уже поезд определенную станцию, следует ответ: "возможно" то это означает, что данное лицо субъективно не видит факта, который мог бы исключить такое предположение, но вместе с тем не может с уверенностью это утверждать. Другими словами, это можно определить как ".не знание". Но если Э. Майер выносит суждение, согласно которому теократически-религиозное развитие Эллады в момент битвы при Марафоне было "возможным", а при известных обстоятельствах даже вероятным, то что означает, что для этого объективно существовали известные компоненты исторической данности - другими словами, что можно с объективной значимостью установить, какие из этих компонентов могли бы, если мы мысленно исключим битву при Марафоне (и, конечно, значительную часть других компонентов фактического хода событий), в соответствии с общими
89