Материал: ch2

видит в этом лишь материал для постановки исторических пpоблем. Не выдерживает критики, по-моему, только то обоснование, которое дает этому Э. Майер. Поскольку Э. Майер видит принципиальную противоположность естественных наук и истории в том, что в первом случае материал рассматривается "систематически" в "данном его состоянии", а, например, Риккерт недавно выдвинул понятие "систематических наук о культуре" (хотя прежде он рассматривал "систематику" как специфическое свойство естественных наук, также и в области "социальной" и "духовной" жизни, противопоставляя ее методу "исторических наук, наук о культуре"), мы считаем своей задачей рассмотреть в особом разделе, что же все-таки означает "систематика" и каково отношение ее различных типов к историческому исследованию и к естественным наукам27. Изучение античной, в частности греческой, культуры, самая форма исследования античности, которую Э. Майер определил как "филологический" метод, стала практически возможной после определенного языкового овладения материалом. Однако утверждение этого метода обусловлено не только названным обстоятельством, но и деятельностью ряда выдающихся исследователей и прежде всего тем "значением", которое всегда имела для нашего духовного формирования культура классической древности. Попытаемся сформулировать в крайнем и поэтому чисто теоретическом выражении те точки зрения на античную культуру, которые в принципе возможны.

Одна из них - это представление об абсолютной ценностной значимости античной культуры; то, как оно отражено в гуманизме, у Винкельмана и наконец во всех разновидностях так называемого "классицизма", мы здесь рассматривать не будем. С этой точки зрения, если довести ее до ее логического завершения, компоненты античной культуры - при условии, что христианские воззрения нашей культуры или продукты рационализма не привнесли в нее "добавления" или "преобразования" - являются, во всяком случае виртуально, компонентами культуры как таковой, и не потому, что они оказали каузальное воздействие в том смысле, как это понимает Э. Майер, а потому, что в своей абсолютной ценностной значимости они должны каузально воздействовать на наше духовное формирование. Именно поэтому античная культура являет собой прежде всего объект интерпретации in usum scholarumх, для воспитания нации, превращения ее в культурный народ. "Филология" в самом широком ее значении как "познание познанного" видит в античности нечто принципиально надысторическое, некую вневременную значимость.

х Для школьного обучения (лат.)

80

Другая, современная, точка зрения, прямо противоположная первой, гласит: культура античности в подлинном ее своеобразии настолько бесконечно далека от нас, что совершенно бессмысленно стремиться дать "подавляющему большинству" понимание ее истинной "сущности". Она является объектом высокой ценности для тех немногих, кто хочет погрузиться в навсегда исчезнувшую, неповторимую в своих существенных чертах, высшую форму человечности, обрести от соприкосновения с этой культурой некое "художественное наслаждение"28. И наконец, согласно третьей точке зрения, изучение древнего мира соответствует определенному направлению научных интересов, предоставляя богатейший этнографический материал для образования общих понятий, аналогий и закономерностей развития в доистории не только нашей, но "любой" культуры вообще. Достаточно вспомнить об успехах в наши дни сравнительной истории религий, которые были бы немыслимы без использования наследия древности на основе специальной филологической подготовки. С данной точки зрения, античности уделяется внимание постольку, поскольку содержание ее культуры может быть использовано в качестве средства познания при образовании общих "типов", но в ней не видят - в отличие от "понимания" первого типа - ни культурных норм длительной значимости, ни - в отличие от "понимания" второго типа - абсолютно неповторимого ценностного объекта индивидуального созерцания.

Из сказанного явствует, что для всех трех сформулированных нами, как было сказано, чисто "теоретических" точек зрения занятие античной историей представляет интерес для осуществления определенных целей при "изучении древности", из чего даже без каких-либо комментариев очевидно, что все они далеки от интересов историка, поскольку их основной целью является отнюдь не постижение истории. Однако с другой стороны, если Э. Майер действительно считает необходимым исключить из истории древнего мира то, что с современной точки зрения не оказывает больше исторического воздействия, тогда все те, кто ищет в древности нечто большее, чем историческую "причину", решат, что он фактически оправдывает своих противников. Все почитатели ценных трудов Э. Майера сочтут за благо, что у него не может быть серьезного намерения провести эту идею на практике и надеются на то, что он и не предпримет этой попытки в угоду неверно сформулированной теории29.

81

II. Объективная возможность и адекватная причинная обусловленность в историческом рассмотрении каузальности

"Начало второй пунической войны", - говорит Э. Майер (с.16), - "было следствием волевого решения Ганнибала, начало Семилетней войны - решения Фридриха Великого, войны 1866 г. - Бисмарка. Все трое могли бы принять и другое решение, и другие люди на их месте действительно приняли бы... другое решение, E результате чего изменился бы ход истории". "Тем самым, однако, мы отнюдь не утверждаем (добавляет он в сноске 2),что в этом случае не было бы упомянутых войн, но и не оспариваем этого; это праздный вопрос, ответ на который дан быть не может". Не говоря уже о том, что вторая фраза из приведенной цитаты плохо сочетается с рассмотренными нами выше формулировками Э. Майера о соотношении в истории "свободы" и "необходимости", здесь прежде всего вызывает недоумение, что вопросы, на которые мы не можем или не можем с уверенностью ответить, уже по одному этому являются "праздными". Плохо пришлось бы эмпирическим наукам, если бы те важнейшие проблемы, на которые они не могут дать ответа, вообще не были бы поставлены. Здесь, правда, речь идет не о таких важных проблемах, а о вопросе, который уже оставлен событиями "позади" и на который при нашем современном уровне знания позитивно однозначный ответ действительно дан быть не может; к тому же, с позиций строгого "детерминизма", здесь рассматриваются следствия того, что "невозможно" по состоянию "детерминантов". И тем не менее, невзирая на все это, вопрос, что могло бы случиться, если бы Бисмарк, например, не принял решения начать войну, отнюдь не "праздный". Ведь именно в этой постановке вопроса кроется решающий момент исторического формирования действительности, и сводится этот вопрос к следующему: какое казуальное значение следует придавать этому индивидуальному решению во всей совокупности бесконечного множества "моментов", которые должны были бы быть именно в таком, а не ином соотношении, для того чтобы получился именно этот результат, и какое место оно, следовательно должно занимать в историческом изложении событий. Если история хочет подняться над уровнем простой хроники, повествующей о значительных событиях и людях, ей не остается ничего другого, как ставить такого рода вопросы. Именно так она и поступает с той поры, как стала наукой. В ранее приведенной формулировке Э. Майера, где утверждается, что история рассматривает события в аспекте становления, и поэтому ее объект не подчинен "необходимости", присущей "ставшему", правильно именно то, что оценивая каузальное значение конкретного события, историк поступает так же, как

82

принимающий определенную позицию и осуществляющий свою волю человек прошлого, который ни в коем случае не стал бы "действовать", если бы его "деятельность" представлялась ему не только "возможной" но и "необходимой"30. Разница лишь в следующем: действующий человек - если он действует, как мы здесь предполагаем, строго "рационально", -взвешивает находящиеся "вне" его и, насколько это ему известно, данные в действительности "условия" интересующего его развития и мысленно вводит в каузальную связь различные "возможные типы" своего поведения и их ожидаемые результаты, связанные о этими "внешними" условиями, чтобы затем, в зависимости от (мысленно) полученных "возможных" результатов решить, какое поведение наиболее соответствует его "цели". Преимущество историка состоит в том, что он a posteriori знает, соответствовала ли действительно оценка этих внешних условий знаниям и ожиданиям действовавшего человека, об этом ведь свидетельствует фактический "результат" его действий. При наличии идеального максимума в знании этих условий, который мы, рассматривая здесь чисто логические вопросы, теоретически хотим и можем принять за основу, - пусть даже в действительности этот максимум знаний встречается очень редко или вообще никогда не будет достигнут, - историк может ретроспективно совершить ту же мысленную операцию, которую более или менее осознанно совершил или мог совершить его "герой".

Историк мог бы, например, со значительно большим шансом на успех, чем Бисмарк, поставить вопрос, каких же последствий следовало бы ожидать, если бы было принято иное решение. Совершенно очевидно, что такое рассмотрение событий отнюдь не является "праздным". Э. Майер и сам пользуется этим методом, говоря о двух выстрелах, которые в мартовские дни непосредственно спровоцировали в Берлине взрыв уличных боев. Вопрос о причине произведенных выстрелов, по его мнению, "исторически нерелевантен". Однако почему это менее релевантно, чем выявление причин, вызвавших решение Ганнибала, Фридриха Великого или Бисмарка? "В этой ситуации, -полагает Э. Майер, - любая случайность должна была (!) привести к открытому конфликту". Совершенно очевидно, что Э. Майер отвечает здесь на такой якобы "праздный" вопрос, что произошло бы, не будь этих выстрелов, и таким образом определяет степень их исторической "значимости" (в данном случае они оказались иррелевантными). Что же касается решений Ганнибала, Фридриха и Бисмарка, то здесь "условия" были, так по крайней мере полагает Э. Майер, иными, а это означает, что при другом решении конфликт не был неизбежен, то ли вообще, то ли в тогдашней конкретной политической ситуации, которая определила его характер и исход.

83

Ведь в противном случае эти решения были бы исторически столь же незначительны, как те выстрелы, о которых шла речь выше. Суждение , что отсутствие или изменение одного исторического факта в комплексе исторических условий привело бык изменению хода исторического процесса в определенном исторически важном отношении оказывается все-таки весьма существенным для установления "исторического значения" факта, пусть даже in praxiх историк лишь в виде исключения - например, в споре об "историческом значении" какого-либо события сознательно и недвусмысленно высказывает и обосновывает подобное суждение. Совершенно очевидно, что рассмотренный метод должен был бы стимулировать исследование логической природы и исторической значимости суждений, где речь идет о том, какого результата можно "было бы" ждать, если из совокупности условий исключить какойлибо каузальный компонент или изменить его. Попытаемся внести в вопрос некоторую ясность.

Вкакой мере логика истории31 еще оставляет желать лучшего, явствует среди прочего из того, что серьезные исследования этого важного вопроса принадлежат не историкам и не специалистам по методологии истории, а представителям совсем иных наук.

Теория "объективной возможности", о которой здесь идет речь, основана на трудах выдающегося физиолога Криса32, а принятое применив этого понятия - либо на трудах того же направления, либо на трудах посвященных его критике, к числу которых в первую очередь относятся работы криминалистов, а затем и других юристов,

вчастности Меркеля, Рюмелина, Липмана, а в последние годы - Радбруха33.

Вметодологии социальных наук ход мыслей Криса пока нашел себе применение только в статистике34. Тот факт, что именно юристы, и в первую очередь криминалисты, занялись этой проблемой, совершенно естественен, так как вопрос об уголовной вине, поскольку в ней содержится проблема, при каких обстоятельствах можно утверждать, что действия некоего лица "послужили причиной" определенного внешнего результата, носит чисто каузальный характер; к тому же она по своей логической структуре совершенно совпадает с проблемой исторической причинности. Ведь так же, как история, "антропоцентрично" ориентированы и проблемы практических социальных взаимоотношений людей, и прежде всего проблемы

правосудия, другими словами, в них задается вопрос о каузальном значении

х На практике (лат.).

84