Опубликованные стихотворения, созданные после войны и до середины 1950-х гг., свидетельствуют о выработке нового поэтического языка, отличного от юношеского. Помимо военных (в большинстве своем не попавших в печать) и пейзажных стихотворений, постепенно складывается цикл «Стихи о царе Иване» (1947-1957), в котором через отдаленное прошлое осмысляется современность.
Лишь со второй половины 1950-х гг. в лирике Самойлова возникает тема детства Ее появление могло отчасти стимулироваться рождением первого ребенка Самойлова - сына Александра 15 февраля 1953 г. Заметим также, что по крайней мере с 1956 г. Самойлов начинает создавать тексты для детей (этот жанр в нашей работе обстоятельно не рассматривается). Так, в дневниковой записи от 8 мая 1956 г. поэт отмечает: «Пишу детские стихи» (I, 269). Как сообщено в примечаниях, стихи «Пушок и дружок», пьеса «Слоненок пошел учиться», «Светофор» и «Кому что нравится» были опубликованы в начале 1960-х гг. (I, 388). Сперва в печати появляются немемуарные стихи: «Цирк» (1956), «Золушка» (1957), «Сказка» (не позднее 1955) - в такой последовательности они располагаются в дебютном сборнике «Ближние страны» Самойлов Д. Ближние страны. Стихи. М., 1958.. Книга четко структурирована: стихотворения в ней тематически поделены на военные (I), пейзажные (II), исторические (III) и - о творчестве, искусстве (IV). Три вышеупомянутых текста отнесены к последнему разделу и соседствуют с афористичным «Мостом», со стихами о музыке природы и взаимоотношениях «поэта и черни» («Элегия»). Рецепция «детских» текстов официозной критикой была не очень успешной, в целом можно сказать, что их включение в сборник не было понято О стихотворении «Золушка» критик С. Поликарпов выразился как об «уходе в узкий, камерный мирок»: Поликарпов С. Счастье ремесла // Москва. 1959. № 10. С. 212. Н. Михайлов едко говорил о «манерности» в «стихах-пустячках» «Золушке» и «Сказке»: Михайлов И. Поэзия поисков // Нева. 1960. № 2. С. 189.. Тем не менее детство в этих стихотворениях тесно связано с генеральной темой раздела и выбирается как особая оптика для репрезентации и/или интерпретации фигуры зрелого поэта, чья чуткость к искусству и непредвзятость взгляда на мир зарождаются в начальную пору бытия.
Отмеченный В. С. Баевским прием - игра детской и взрослой точками зрения - характерен равным образом для всех трех стихотворений Баевский Вадим. Указ. соч. С. 78-79.. Героиня «Золушки» «вырастает», становится более серьезной; в «Сказке» мальчик строит лодку, что, несмотря на «сказочный» колорит и нарочито простой лексический строй, интерпретируется как доказательство взросления (ср. аффирмативный повтор «строил… / И построил…»: 85).
С другой стороны, в «Цирке», вопреки характеристике Баевского, взрослое и детское мировосприятие друг другу противопоставлены. Разделение точек зрения и их «переворачивание» (взрослые ведут себя как дети; те - «солидно и важно», как взрослые) обнажает разность взглядов на происходящее. Вдумчивое восприятие мира детьми противоречит отцовскому: «И только отцы веселятся / В серьезные эти часы» (91; курсив наш). Отметим, что в первом варианте стихотворения финал «примирял» отцов и детей: «И только в одном лишь похожи / На них их седые отцы: / Они в представлениях тоже / Хорошие любят концы» Другие редакции и варианты // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 583.. В итоговой редакции отцы и дети остались разъединенными. Можно предположить, что акцентирование этого различия и взгляда детей на «высокой красе» купола говорит о разности в понимании искусства, которая выражается через противопоставление «низового» (сцена, «балаганные» действия артистов) и «высокого» (купол, небо). Оказывается, что дети на своем этапе развития уже обладают художественным видением и по мере взросления, надо надеяться, не утратят романтической потребности во взгляде ввысь. Существенно, что до включения в «Ближние страны» «Цирк» был опубликован вместе со стихотворением «Зрелость» (1956), в сборник не вошедшем В мае 1957 г. в журнале «Москва»: Примечания // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 663.. В «Зрелости» повествуется о позднем появлении «стиха» и поздней славе поэта, но переход к самореализации происходит с непреложным обретением «высоты» (91) - как жизненного, так и творческого опыта.
В стихотворении «Сказка», которое выглядит менее декларативным и контрастным, чем «Цирк», путешествие, совершаемое мальчиком по небу, тоже может пониматься как творческое. Сюжет «Сказки» не нужно прочитывать буквально и сближать с реальным планом В официозной рецензии стихотворение рассматривается как «вечерняя песня <…> отдохновения и мечты»: Поликарпов С. Указ. соч. С. 211., сама лодка, которую строит мальчик, функционирует как архетипическое средство передвижения между мирами. Будто во сне, в стихотворении размываются четкие границы между пространствами, верхом и низом: плавание мальчика по реке и вхождение в отражение облака оборачивается путешествием «по небу проточному», Млечному пути. Время в стихотворении тоже амбивалентно: с одной стороны, путешествие происходит ночью («Мальчик плыл по звездам, / К месяцу тянулся»: 85), но подчеркивается и белизна облака, характерная для дневного часа. «Песенность» трехстопного хорея «Сказки», отсылающая к народной песне и романтической традиции Баевский Вадим. Указ. соч. С. 84., вместе с сопутствующими мотивами сна и ночи позволяет говорить о близости текста к жанру баллады. Кроме того, лирический сюжет может отсылать и к началу известного стихотворения П. Когана «Ракета» (1939): «Трехлетний / вдумчивый человечек <…> / На небо глядит / И думает Млечный / Большою Медведицей зачерпнуть», - в котором тоже говорится о пробуждении поэтического дара: «И может, ему <…> такое приснится, / Что строчку на Марсе его перечтут» Коган П. Д. Гроза. Стихи. М., 1989. С. 120..
Простыми рифмами наделено другое стихотворение этого периода, «Зимние стихи» (1957), что тоже позволяет отнести его к теме детства. Оно не было опубликовано в «Ближних странах», но по сюжету, кажется, «родственно» «Сказке»: «Утром, только солнцу встать, / Выхожу стихи искать» (94; ср. сходство второго стиха с детской считалкой). Картина деревенского мира, в котором герой видит, слышит и «ощущает» стихи, перекликается с поздним мемуарным рассказом Самойлова о своем первом сочинении (в котором, правда, был запечатлен осенний деревенский пейзаж) «Первое стихотворение я сочинил лет шести. Было это на даче, на 20-й версте ранним утром. <…> Я придумал стихотворение об осени, и сама возможность так кратко и складно выразить то, что я иначе выразить не умел, меня поразила и породила желание сочинять еще» (глава «Произрастание трав»: ПЗ, 102).. Сравнительно недалеко на хронологической оси отстоит от «Зимних стихов» стихотворение «Подставь ладонь под снегопад…» (1961), вошедшее в сборник «Второй перевал» (1963) Самойлов Д. Второй перевал. Стихи. М., 1963.. Если в «Зимних стихах» ребенок оказывался в разомкнутом деревенском пространстве, отдельные части которого синтезировались в единую поэтическую картину, то в «Подставь ладонь под снегопад…» герой обретает макрокосм в микрокосме своей ладошки: «Как ты просторен и широк, / Мирок на пятерне. / Я для тебя, наверно, Бог, / И ты послушен мне» (116). Привычный процесс таяния снежинок поэтизируется в детском сознании, и вдоль «линий руки» Вероятно, словосочетание именно из этого стихотворения перешло в заглавие самойловского «избранного» для школьников, хотя и не вошло в сам сборник: Самойлов Д. Линии руки. М.: Детская литература, 1981. герой воздвигает города и целые страны, «населяет» их людьми. Мысленно расширяя границы бытия, ребенок познает и осознает самого себя, свою способность к творчеству, которая навсегда останется с ним («И малый мир руки моей / Я в рукавичку прячу»). От созерцателя «Зимних стихов» герой, таким образом, вырастает до созидателя - художника.
Существенным для «Зимних стихов» и «Подставь ладонь под снегопад…» кажется то, что, не будучи открыто мемуарными стихотворениями, они закрепляют в лирике этого периода детскую точку зрения, детский голос лирического «я».
Но первым самойловским стихотворением о детстве, где мемуарное начало становится стержневым, должно считать, конечно, «Из детства» (1956). Оно содержит характеристики, общие для уже упомянутых стихотворений: балладная интонация, намеком зародившаяся в «Сказке» и вводимая здесь через цитирование пушкинской баллады; приобщение (возможно, повторное) к культурному источнику и болезненное ощущение культурного голода («И дальше, и дальше прошу»: 88), почти как у детей в «Цирке». Мемуарный эпизод описывается глагольными формами исторического настоящего, которое затем будет употреблено в «Зимних стихах», в «Подставь ладонь под снегопад…» и, в общем, станет константой самойловской мемуарной лирики и прозы о детстве. Рассказ о детском прошлом как настоящем объединяет два измерения, создавая цельный образ поэта. Как суммирует А. С. Немзер в статье, посвященной анализу этого стихотворения, «поэт остается “маленьким” потому, что [его] инициация произошла в детстве - мальчик, слушая (до сих пор слыша) песню, и пребывает в детстве (первый, бросающийся в глаза, смысл заглавья), и из него выходит, всегда оставаясь в процессе этого движения (второй смысл предлога “из” и заглавья)» Немзер А. С. «Мне выпало счастье быть русским поэтом». С. 45.. Таким образом, стихотворение соотносится с другими и тем, что развивает, обобщает понимание детства как времени пробуждения творческого дара. Именно такой тема детства предстает в самойловской лирике второй половины 1950-х - начала 1960-х гг. Немзер сопоставляет с «Из детства» не опубликованное при жизни стихотворение «Когда я умру, перестану…», где реконструируется тот же мемуарный эпизод: «Тот я, что болел скарлатиной, / И видел, как падает снег, / И папа читал мне: “Как ныне / Сбирается вещий Олег”» (458). Анализируя разночтения («скарлатина» - «ангина»; «читал» - «поет»), исследователь предполагает, что «Когда я умру, перестану…» было написано раньше, поскольку изменение слов в «Из детства» организует в нем мотив повторяемости и акцентирует «пение» как «высшее единство “искусства” и “жизни”» и объединяет его с понятием поэзии. Поэтому, в отличие от «Из детства», «Когда я умру, перестану…» опубликовано при жизни не было (Там же. С. 39, 43-44).
С другой стороны, в «Из детства» (как и в самойловской лирике вообще) впервые вводится образ отца, С. А. Кауфмана (1892-1957). Напевающий стихи Пушкина отец По замечанию Г. И. Медведевой, отец Самойлова действительно «пел», а не «читал» сыну «Песнь о вещем Олеге» (Там же. С. 44). Пение как таковое позже станет основой для стихотворения «Колыбельная вполголоса» (1963), в котором слушателем окажется уже сын Самойлова, Александр. выступает здесь как главный человек, благодаря которому происходит поэтическая инициация ребенка (ср., наоборот, разделенность отцов и детей в «Цирке»). Воспоминание об отце делает текст личным, сокровенным, впервые связывает тему детства с историей семьи. Скорее всего, из-за этой интимизации, как и из-за смерти отца в сентябре 1957 г. См. в дневниковой записи от 3 октября 1957 г.: «Три недели прошли как во сне. Каждый день просыпаюсь с болью, вспоминая бедного папу, ощущая невозвратимость утраты. Кидаюсь на все, что могло бы утихомирить боль, заполнить пустоту. Но все тщетно. И я уже не могу отличить боль по нему от другой, беспредметной, охватывающей с ног до головы» (I, 294). «Из детства» было опубликовано не сразу, а появилось только во втором сборнике стихов, «Втором перевале». (Отметим, что в 1961 г. тоска по отцу отразится в стихотворении «- Не отрывайся, - мне сказали…», которое Самойлов не публиковал. Об отцовско-сыновних отношениях между поэтом и его детьми, его отцом, и их мемуаризации см. п. 1. 3.)
Во «Втором перевале» «Из детства» соседствует с двумя другими текстами - уже упомянутым «Подставь ладонь под снегопад…» и стихотворением «Карусель» (1961), в котором воссоздается, может быть, не мемуарное, а отстраненно-детское впечатление от езды на аттракционе. В «Карусели» нет проявления лирического «я» и отсутствуют персонажи-дети, а главным субъектом оказывается «артельщик с бородкой», своего рода волшебник, который взмахом рукава запускает вереницу мелькающих образов. В текст вводятся ярмарочно-балаганные реалии («Грохочут тарелки, / Гремит барабан, / Играет в горелки / Цветной балаган»: 121), фольклоризации подвергается и описание конной карусели: «То красный, как птица, / То желтый, как лис. / Четыре копытца / Наклонно взвились. // Летит за молодкой / Платочек вьюном. / И - конь за пролеткой, / Пролетка за конем!..». Весь этот вихрь, возможно, воспринимаемый так летящим «на пролетке» ребенком, захватывает и окружающее карусель пространство, дикому круговому движению готовы подчиниться «весь город <…> // За городом роща, / За рощею дол», что в итоге и происходит волею всесильного хохочущего артельщика. В целом остранение реальности, окрашенное буйством игрового ража, выдает детскую точку зрения, но эмоциональное состояние ребенка здесь отличается от спокойствия творящего в «Подставь ладонь под снегопад…».
В то же время расположить «Карусель» в ряду стихотворений о детстве и творчестве представляется возможным. Поэтическое остранение мира реализуется здесь через смешение образов, звуков, красок, как и в других стихотворениях «Второго перевала»: в «Подставь ладонь под снегопад…» - посредством химической реакции («Под искры, под кристаллы. / Они мгновенно закипят, / Как плавкие металлы»: 116), в «Из детства» - благодаря аккомпанементу дремотного жужжания квартиры, а в мифологизирующей любимого поэта «Болдинской осени» (1961) - через «детские» же «бормотанье, вздор» (109).
«Из детства» в пространстве сборника оказывается и одним из проявлений мемуарности, которая во «Втором перевале» впервые становится значимой составляющей поэтического мира. Стихотворение «Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал…» (1960-1961), давшее заглавие сборнику, определило и его тематику: следствием перехода «за второй перевал» становится подведение промежуточных итогов первой половины жизни. Параллельно воспроизведению военных картин, осмыслению современного состояния поэзии («Таланты»; адресованный Е. А. Евтушенко «Матадор»), выстраиванию галереи портретов художников (А. Рембо, А. С. Пушкин, Ф. Шуберт) в сборнике начинает звучать тема зрелости («Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал…»; «Дождь пришел в городские кварталы…»; «Старик»). Дальнейшая интенсификация мотива старения приведет к осознанию поры детства как оживляемого в памяти, но законченного, если не оборванного периода, от которого (при всей духовной связанности с ним) бег времени все больше отдаляет поэта.
1.2 «А может, детство кончилось…»: пространство и время
Относительно эволюции репрезентации детства в лирике Самойлова 1961-й год можно назвать рубежным. В одной временной точке пересекаются три ответвления темы: мемуарное стихотворение об отце «- Не отрывайся - мне сказали…» (не публикуемое, но как бы продолжающее «Из детства»), не отданное в печать стихотворение о пространстве времен детства («Двор») и скорее «общая», чем мемуарная зарисовка детского впечатления (опубликованная «Карусель»). В течение 1960-х гг. подтема отцовства изменит характер: Самойлов будет писать о своем родительском опыте, а к образу отца вернется только с 1970 г., в стихотворении «Мне снился сон. И в этом трудном сне…», предваряющем будущий мемуарный очерк. Подтемы дома (двора) и детства «как такового», наоборот, будут развиваться параллельно и почти равномерно. В первую половину 1960-х гг. заметно больше стихотворений о детстве «как таковом» («Рисунок»; «Облака»; «Колыбельная вполголоса»), во вторую половину - подтемы дома («Двор моего детства»; «Выезд»; «Пустырь»). В стихах обеих подтем будет проявляться, хотя и с разной степенью выраженности, трагическая огласовка.