Общим знаменателем двух тематических линий можно считать стихотворение «Странно стариться…» (1962), где детство предстает в виде «легкой ладошки» (133), которая понимается как «непосильная ноша», буквально и душевно давящая на героя. Ладошка «в синих детских жилках у запястья» может обозначать 9-летнего сына Александра, чье детство «самостоятельно», отчуждено от отца (с обретением роли родителя пришло как бы ощущение старости Ср. откровенную дневниковую запись за 1957 г.: «Одиноко мне на свете белом. Я со всеми связан, всем обязан, а мне никто ничего. Один Сашка у меня, маленький, глупый. Ему одному хуже будет, если умру» (I, 271).), - но может пониматься и как метафора собственного детства, память о котором «давит» невозможностью возврата в прошлое, наличием его следов в стареющей оболочке.
Стихотворения 1960-х гг. о детстве «как таковом» имеют немного другую эмоциональную окраску и лишены видимого трагизма, однако в них прослеживается то же противоречие между выросшей собственной сущностью и «чужим», не обретаемым заново детством. Стихотворения эти теряют налет мемуарности из-за четкого разграничения в них детской и взрослой точек зрения. В «Облаках» (не позднее 1963) и «Рисунке» (1962) вроде бы еще сохраняется детское видение мира, совмещенное с голосом лирического героя. Так, в первой строфе «Облаков» описывается вереница облачных трансформаций (монастыри - зимний город - лес - гора - сраженье быков - два шара - бесформенная «гряда»: 135), герой наблюдает за движением облачных масс, как бы вылепливая из них собственные ассоциации. Сотворчеством занимается и герой «Рисунка»: рассматривая по-детски неуклюжие этюды, он объясняет их смысл на языке начинающей художницы, приспосабливаясь под ее видение мира: «И пес неистов и оранжев / В зубах зеленое: “Гав-Гав!” / И, радуги разбудоражив, / Конь скачет о шести ногах» (127). Но окончательно вернуть детскую точку зрения в свою систему координат герой уже неспособен. Закончив ассоциативную игру в «Облаках», он, после повтора зачина первой строфы в начале второй, возвращается к себе «взрослому» и объективизирует детство («Облака. Для детей они как буквари…»: 135). Финальное двустишие только подчеркивает дистанцию между детьми и самим героем, который уже давно научился «читать и писать» и, по сравнению с пережитым, освоение этих умений кажется ему нетрудным. Схожий вывод наблюдается в «Рисунке»: в финальной строфе хотя и артикулируется желание «пожить» в детстве («Пусти, пусти меня в рисунок / И в добром мире посели!»: 127), но это оказывается невозможным: «мысли безрассудные» во взрослой жизни не позволяют вернуться к детской гармонии В «Колыбельной вполголоса» (1963), видимо, обращенной к сыну (обращение это могло быть не сиюминутным, а «мемуарным», т. к. в этом году Александру исполнилось уже 10 лет), детская точка зрения еще менее ощутима. В тексте преобладает скорее зрелый поэтический взгляд на реальность: «Кричит, кричит ночная птица / До помрачения ума» (138).. В 1966 г. в стихотворении «Марии» (посвященном той же Марии Кросс, что и «Рисунок») повторится тот же посыл, но экфрасис будет уже более скупым.
Ощущение конца собственного детства окончательно устанавливается в лирике Самойлова во второй половине 1960-х гг. Оно артикулируется в трех стихотворениях, написанных примерно в одно время, - «Двор моего детства» (1966), «Выезд» (1966) и «Пустырь» (1968), - и формирующих таким образом единый тематический комплекс (они предстанут вместе в сборнике «Дни», вышедшем в 1970 г. Самойлов Д. Дни. Стихи. М., 1970. С. 28-32.). Все три мемуарных текста изображают пространство, где прошло детство Самойлова, и его окрестности (дом на пл. Борьбы близ нынешней ул. Достоевского). Московская тема внутри темы детства определила содержание соответствующих глав «Памятных записок» («Дом» и «Квартира») - как мы покажем, тесно связанных, «вырастающих» из этих мемуарных стихов.
Первым подходом к подтеме дома (двора) стало неопубликованное мемуарное стихотворение «Двор» (1961). Оно еще выдержано в приподнятом, ироничном тоне. Вместо лирического «я» здесь предстает «мы», обозначающее жильцов дома, и панорама двора вплоть до начала последней строфы описывается с «общего» ракурса Ср. в очерке «Ни от чего не отпрашивался»: «А в сквере на площади Борьбы <…> степенно отдыхали рабочие люди, шумели ребятишки, и, луща семечки, плели разговоры окрестные кумушки. Здесь всё знали про всех жителей от Палихи до Инженерного сада» (ПЗ, 622).. Самойлов изображает галерею «персонажей», знакомых всем, кто жил в Москве периода нэпа, и которые могли встретиться почти в любом ее месте. Уникальной в истории двора является, возможно, одна красавица Елена, в которую влюблены и шарманщик с попугаем, и ремесленники всех сортов. Похищение Елены-Лорелеи «матросиком с лентами» приводит к остановке всего механизма беззаботной детской жизни во дворе и окончанию детства: «Во двор идти не хочется, / Заброшена игра… / А может, детство кончилось / И тянет со двора» (471) А. С. Немзер подчеркивает связь между похищением Елены, отсылающей к известному мифологическому сюжету, и началом войны, которая во «Дворе» перекодируется во Вторую мировую (куда «со двора» и ушел Самойлов): Немзер А. С. Лирика Давида Самойлова: вступит. ст. // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 41. Отсылка к Троянской войне появлялась еще в неопубликованной при жизни поэме «Первая повесть» (1946): «Так постигают люди поколенья, / Что началась Троянская война» (Поэмы. С. 321). Насчет «Двора» можно также добавить, что именование Елены Лорелеей, речной девой из знаменитого стихотворения Г. Гейне (1824), подразумевает отсылку и ко всему мемуарному циклу «Возвращение домой», в который входит этот текст. Гейне Самойлов назвал в числе немногих поэтов, с творчеством которых он познакомился в раннем детстве: «Был еще Гейне в истрепанном издании Маркса…» (глава «Произрастание трав»: ПЗ, 104. Как следствие, впервые это стихотворение Самойлов прочитал в переводе П. И. Вейнберга. Ср. также факт, упоминаемый в «Памятных записках»: «[В сатирическом приложении к студенческой газете] написал я две пародии на наших переводчиков. Помню одну строфу из “Лорелеи”: “Воздух чист и темнеет. / И тихо течет Райн. / Вершины гор светлеют. / Ин абендзонненшайн”. Примечание к последней строке: непереводимая игра слов» (глава «Ифлийская поэзия»: ПЗ, 162).. Это отражается даже на фактуре стиха: в финальных строках тип рифмовки меняется с общего для предыдущих строф Я3дж на Я3дм, «мужские» клаузулы в сочетании с долгими дактилическими усиливают прерывистость рассказа и подчеркивают неминуемость конца эпохи, о которой шла речь (ср. тот же эффект, правда, создаваемый формой Я3жм, в начале хрестоматийного тютчевского текста, вероятно, скрыто цитируемом в конце самойловского: «…Весна в окно стучится / И гонит со двора» Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений / Сост., подгот. т. и примеч. А. А. Николаева. Л.: Советский писатель, 1987. С. 134 (Библиотека поэта. Большая серия). (1836)).
С констатацией конца детства в финале «Двора» пробивается личный голос - принадлежащий не только «девочкам и мальчикам», которые «сосали пальцы», но и самому поэту Ср. появление «мальчиков» и «девочек» в самойловском стихотворении о войне как разделителе эпох на «до» и «после»: «Мальчики уходят на войну…» (ок. 1961: 468).. Скрывается здесь, возможно, и другой план: с концом детства пришло завершение нэпа, которое будет отражено и в прозаических мемуарах. Ярким примером тому может послужить судьба дяди Самойлова, С. И. Цукермана, который был нэпманом (поэтому в мемуарах он изображен как герой плутовского романа), владел конторой по производству чернил и лент для пишущих машинок, а потом по обвинению в мошенничестве был отправлен на Беломорско-Балтийский канал (См.: ПЗ, 53-55, 56).
В опубликованном в «Днях» стихотворении «Двор моего детства» от панорамы «Двора» сохраняется, пожалуй, только упоминание шарманщиков и переиначенная строфа о матраснике и матрасе, сокращенная до двух стихов: «В сарае у матрасника на козлах / Вились пружины, как железный дым» (158). Сохранение этой реалии можно объяснить тем, что она остраняется детским и, похоже, сугубо личным восприятием К тому же, возможно, сохраненное сравнение с «дымом» коррелирует со строкой «И жизнь была приятна и сладка» и отсылает к элементам из державинской строки «Отечества и дым нам сладок и приятен» («Арфа», 1798; курсив наш.: Державин Г. Р. Стихотворения / Сост., вступит. ст. и комм. А. Я. Кучерова, подгот. т. А. Я. Кучерова, Е. В. Климиной. М.: ГИХЛ, 1958. С. 371). Мотив возвращения, стоящий за этой мифологизированной строкой, процитированной затем в «Горе от ума» (и восходящей как минимум к «Одиссее»), наделяется коннотацией ложного благополучия и слома ожиданий, как в финалах «Двора» и «Двора моего детства».. Изменение заглавия тоже свидетельствует об интимизации воспоминания и раннего детского опыта. Сюжетом становится уже не судьба соседки, а собственная история детства (то, что «я помню»).
Поэтому реалии, перечисленные в этом тексте, будут практически дословно воспроизводиться и на страницах «Памятных записок». Так, перечисление «персонажей» в первых четырех стихах «Двора моего детства» («уличных гимнастов [1], / Шарманщиков [2], медведей [3] и цыган [4] <…> / Петрушек голосистых и носастых [5]»: 158) будет повторено в той же очередности (за исключением гимнастов) в одном из пассажей главы «Дом»: «Похороны, кроме того, - зрелище, одно из самых увлекательных у нас на скверу, наряду с шарманщиком [2], ученым медведем [3], водимым цыганами [4], с бродячими акробатами [1] и петрушкой [5]» (ПЗ, 36) См. об уличном театре 1920-х гг. (цыганах с медведями, шарманщиках) в воспоминаниях о детстве старшего самойловского современника: Лесскис Г. А. Политическая история моей жизни (или развитие социализма от утопии к действительности). Т. 1. М.: Onebook, 2019. С. 120-122.. А строка «Ириски продавали нам с лотка» расширится до указания продавщицы и фиксации утраты реалии: «Перестала стоять на углу моссельпромщица Надя, продававшая твердейшие ириски - сперва по копейке пара, потом по копейке штука, потом по две копейки штука. Менялся быт. Оканчивался нэп» (ПЗ, 56).
«Двору моего детства» присущи и другие признаки: в отличие от более позднего изображения в прозаических мемуарах, здесь пространство двора конструируется как театральное. Особую акцентировку получает мотив уличного театра (полубалаганного, полуциркового), который, видимо, и складывается в конце первой части текста в формулу «бедность и величие искусства». Верх и низ предстают как декорации: двор уподобляется сцене и описывается как квадратный (на деле сквер на пл. Борьбы - треугольной формы), про небо говорится, что оно «висело» (ср. фонетическое сходство со словами «развеселый» (балаган) и «вились» (пружины)). В реальности же уличные представления, как ириски с лотка, как и двор, оказываются безвозвратно утраченными, от пространства и самого детства остается только «чувство». Объяснимым поэтому кажется отказ от возвращения в (и из) него вместе с условным читателем-зрителем («Я б вас позвал…»), отказ, который только подчеркивает тяжесть утраты.
Финалу «Двора моего детства» созвучен контекст времени его написания: 1966-й стал годом переезда Самойлова из дома детства на пл. Борьбы (по причине развода с первой женой, О. Л. Фогельсон) Ср. дневниковую запись от 10 мая 1966 г.: «Утомительные хлопоты. Переехали на Николину Гору» (II, 28). Впоследствии поэт с семьей поселится в подмосковном пос. Опалиха. Несмотря на благостную для работы удаленность от города, в Опалихе поэт все равно не чувствовал себя достаточно комфортно: ср. стихотворение «Будь счастлив, сын, мечтой о лете…» (1966), в котором зима предстает как «снег, туман и горе» (492), а также оценку в очерке «Шульгино»: «Зима - это Опалиха. Иногда прекрасная. И все же - зима» (ПЗ, 89).. Разрыв с местом, где прошло 44 года жизни, дополнительно усиливал ощущение оторванности от детского прошлого («мой старый дом» в этом ключе может читаться и как «мой бывший дом»). Переезд мог послужить и импульсом к написанию стихотворения «Выезд» (1966). В пространстве сборника «Дни» оно, начинающееся словом «Помню…» (161), органично продолжается следующим за ним «Двором моего детства» («Еще я помню…»: 158; курсив наш): воспоминание о поездке с родителями по «большой» Москве (от Екатерининского сада до Охотного ряда) перетекает в воспоминание о Москве «малой».
В «Выезде» ощущение потери вводится с первой строки («Помню - папа еще молодой»: 161), намекающей на смерть отца в 1957 г., который был как бы звеном между детством и зрелостью. Ст. Б. Рассадин замечает изменение слова «мама» в 3-й строфе на «мать» в 6-й (при сохранении в них же слова «папа»), маркирующее «переход из уютной домашности» Рассадин С. Б. Самойлов // Русские писатели 20 века: биографический словарь. М., 2000. С. 615.. Заглавие текста, таким образом, вбирает и коннотацию ухода, которая после первого стиха расширится до панорамы Москвы прошлого, не имеющей общего с ее обликом в настоящем. Извозчик, конка Описание конки на Трубной площади, проложенной еще в 1880-х гг. видимо, одной из первых в округе будущего дома Самойлова, см.: Сытин П. В. Из истории московских улиц: очерки. М., 1958. С. 316., трамвай, «булыжник в каком-то проезде» стираются в реальности и остаются только в памяти ребенка, как и название Екатерининского сада, переименованного в 1928 г. в парк Центрального Дома Красной (а позднее - Советской) Армии.
Старая Москва живописуется в «Выезде» пока не так подробно, как это будет сделано в поздней поэме «Возвращение» (1988). Но некоторые черты московской темы у Самойлова, оформившиеся впоследствии, проявляются уже здесь. Помимо прочной связи ощущения старой Москвы с детством (ср. в упомянутой поэме: «Внезапный приступ ностальгии / <…> по Москве эпохи детства» Поэмы. С. 173., а также во «Дворе моего детства»), подчеркивания их совместной утраты, в «Выезде» вырисовывается тот же формальный признак, который будет «озвучивать» московскую картину в «Возвращении» - ассонанс на «а», присущий столичной манере речи В поэме «Возвращение», по наблюдению А. С. Немзера, этот ассонанс введен не только в соответствующих строках («*...пАлно было мАсковской / рАскошной АкАющей речи...») но и благодаря десятикратному повтору анафорического союза «а», выступающего в роли соединительного: Немзер А. С. Два «московских» стихотворения Давида Самойлова. С. 172.: «А в Москве допотопный трамвай <…> / А над Екатерининским - грай…»; «А Москва высока и светла. / Суматоха Охотного ряда. / А потом купола, купола…», а также в четырехкратной эпифоре «куда(-то)» (161).
Фиксируются в «Выезде» и реалии, которые возникнут в «Памятных записках» и «Возвращении». Рисуемый с ассонансом на «о» и аллитерацией на «к» образ извозчичьей пролетки («Звонко цокает кованый конь / О булыжник в каком-то проезде…») будет воспроизведен в стихах поэмы: «…Ковался молоточный / Копытный стук, далеко слышный, / На Александровской булыжной» (ср. сохранение аллитерации) Поэмы. С. 173.. В прозаической главе «Квартира» описание звуков эстетизируется и сплетается с детской точкой зрения:
«Улицы не видно с шестого этажа. От нее - только звуки. <…> Извозчики. Одно из первых моих слов в такт копытам: э-э-дет! Просыпаются галки. Огромными стаями они шумно кружат над садом (ср. «А над Екатерининским - грай». - М. И.). <…> Потом прокладывают по Бахметьевской трамвайную линию. На ранней заре со звоном стеклянного бубна пролетают трамваи. Звуки способствуют воображению. Я представляю себе извозчика, трамвай, метлу, может быть, вовсе не такими, каковы они на самом деле» (ПЗ, 40).
Извозчики, которые сосуществовали с трамваями в Москве Впечатление от этого сочетания оставил В. Беньямин, посетивший столицу зимой 1926-1927 г. См.: Беньямин В. Московский дневник / Пер. с нем. С. Ромашко. М., 2012. С. 228-229. Извозчики не переводились в столице до 1935 г., когда был открыт метрополитен им. Л. М. Кагановича, - рефлексы этих изменений проявились в «Песне старого извозчика» (1941), исполнявшейся Л. О. Утесовым. на протяжении всего раннего детства Самойлова (выпавшего на 1920-е гг.), начали исчезать в 1930-е, как и булыжник большинства улиц (ср. его упоминание в позднем стихотворении «Памяти юноши» (1979): «…прощай, Москва тех лет, / Прощай, булыжник Божедомки»: 261), как и Сухарева башня, упомянутая уже позже, в поэме «Возвращение» («…по Москве эпохи детства <…> / По старой, по позавчерашней, / Со стройной Сухаревой башней» Поэмы. Там же.) и прозе См.: ПЗ, 119. Сухарева башня - строение близ знаменитого Сухаревского рынка, снесенное в 1934 г. В «Памятных записках», с одной стороны, башня связывается с дедом будущего поэта: начало новой эпохи, отразившееся на истории здания, как бы подразумевает и конец истории деда: «Ему уже не надо было проверять, видит ли он Сухареву башню. Башню снесли» (ПЗ, 45, 57). В то же время Сухарева башня предстает как символ: в главе «Дом» глазами маленького Самойлова она видится как «маяк», к которому «плыл наш дом в морском гуле листвы» (ПЗ, 22), а в конце главы «Квартира» после слов о сносе башни метафора возникает вновь: «И наш дом в осенние дни несся по волнам Институтского сада не к спасительному маяку, а неведомо куда. В новые времена» (ПЗ, 57). Уподобление дома кораблю, который становится олицетворением государства, возникает с главы «Дом» («Я назвал наш дом кораблем. Он скорее был ковчегом, поспешно населенным в годы потопа сотнями чистых и нечистых пар. Здесь, в величайшей тесноте, перемешивались в виде некой эмульсии все слои и сословия России полустолетней давности - провинция, деревня, Москва, Петроград»: ПЗ, 23), а его «устремленность» к башне (символу прежнего уклада, возврат к которому обозначился в нэпе) оказывается спасительной, но конечной. Кстати, природа метафоры легко объяснима: даже сейчас при просмотре на карте «сверху» заметно, что дом № 15 на пл. Борьбы своим углом формирует как бы нос корабля, направленного ровно в сторону Сухаревской..