Таким образом, стихотворение «Павлу Когану», посвященное негласному лидеру «поколения», стало первым поэтическим мемуаром, в котором обозначилась граница между юностью и войной Первой поэмой, где был «проведен» этот рубеж, стала неоконченная «Первая повесть», начатая в том же 1946 г. В ее первой главке вводится локус ИФЛИ: «Был ранний час. Умытые дождями / Сокольники стояли новизной. / <…> Так шел Сережа к райвоенкомату, / Печаль мешая с этой теплотой / И чувствуя - обрубленные даты / Живут уже, как травы под водой» (Поэмы. С. 321). Имя Сережи может лишь косвенно отсылать к Наровчатову: выбор имени героя продиктован, с одной стороны, его «русскостью», с другой, по замечанию А. С. Немзера, - его полемичностью пастернаковским «Сергеям» («Спекторский», 1925; «Повесть», 1934): Немзер А. С. Послание «Пастернаку» Давида (еще не) Самойлова. С. 133-134. Впрочем, ср. появление в той же первой главке «Первой повести» других представителей «пятерки»: «Как Павка говорил: дойдем до Ганга, / И Мишка про романтику писал» (Поэмы. С. 322).. После этого текста «поколенческая» тема в лирике Самойлова раздваивается: в одних произведениях будет восстанавливаться контекст юности, довоенная жизнь «поколения» (в эту группу входят и очерки о юности в «Памятных записках»: см. п. 3. 2.), в других сохранится интонация мемуариста, отделенного от юности войной, оплакивающего ушедших друзей.
Ко второй группе относятся стихотворения, написанные с оглядкой на «Перебирая наши даты» (1961) - мемуарный текст, где впервые конструируется образ героя-мемуариста и пятерых погибших на войне поэтов. На временной шкале это стихотворение располагается недалеко от очерка о Павле Когане (1964), чем, возможно, объясняется начальная позиция его имени в поминальном списке: «Я вспоминаю Павла, Мишу, / Илью, Бориса, Николая» (112; к тому же, о смерти Когана Самойлов и другие представители «поколения» узнали раньше, чем о смерти «Миши» Кульчицкого) В «Перебирая наши даты» говорится о пятерых погибших на войне: П. Когане, М. Кульчицком, И. Лапшине, Б. Смоленском и Н. Майорове; под «Борисом» могли иметься в виду также Б. Лебский и Б. Рождественский: ср. поэму «Снегопад» (1975). Этот список усопших не полностью тождественен галерее, выстроенной в стихотворении «Пятеро» (1973). В нем, как и в последующей разработке темы (посвященное Слуцкому стихотворение «Жизнь сплетает свой сюжет…», 1981), «поколение» сужается до пятерых основных его представителей, посещавших кружок Сельвинского при Гослитиздате: Когана, Наровчатова, Слуцкого, Кульчицкого и самого Самойлова, за которым сохраняется роль «оплакивающего» участь товарищей (в том числе живых: 215). В мемуарном очерке «Кульчицкий и пятеро» (1988) среди «шестерых» упоминается и М. Г. Львовский - полноправный член узкого кружка, «вышедший» из поэзии после войны и сознательно исключаемый Самойловым из «поколенческих» стихов (см. об этом: Немзер А. С. «Мне выпало счастье быть русским поэтом». С. 51-52). В позднем неопубликованном стихотворении «Итог» (1985) Самойлов сужает «канон» уже до трех поэтов: Н. И. Глазкова, Кульчицкого и Слуцкого. Такие модификации выявляют сложную систему самойловского построения образа «пятерых» («шестерых»). Ближайший юношеский круг отделялся поэтом от образа «поколения», в которое входил Глазков - одаренный лирик, «новый Хлебников», близкий к «пятерым», но не включаемый в их состав, видимо, из-за своего неучастия в войне. В свою очередь, в «поколение» Самойлов не включал С. П. Гудзенко и Ю. Д. Левитанского - воевавших поэтов-ифлийцев, которые были всего на год-два моложе его самого.. Важно, что рядом с этим «мартирологом» (Баевский) появляется имя Наровчатова, одного из ключевых друзей юности, оставшихся в живых Имя выжившего Слуцкого, с которым автор тогда был в ссоре, в список не вошло. Намеком об этом сказано в главе «Попытка воспоминаний»: «Литературное восхождение представлялось нам вроде альпинистского похода: один поднимается на очередной уступ и за веревку подтягивает остальных. На деле, когда в середине 50-х годов началось бурное [литературное] восхождение Слуцкого, альпинистская бечева оказалась для него помехой. И это естественно. <…> Иногда так возносит или заносит, что и дружеские голоса становятся не слышны» (ПЗ, 176).; но из-за гибели других осуществить «поколение» вдвоем в «оттепельное» время оказывается невозможно: «И вроде день у нас погожий, / И вроде ветер тянет к лету… / Аукаемся мы с Сережей, / Но леса нет, и эха нету» (112).
Попытки лирического диалога с Наровчатовым продолжатся и в дальнейшем. В 38-летнюю годовщину начала войны, 22 июня 1979 г., Самойлов адресует ему стихотворение «Скрепляют болезни и смерти…». В первом варианте этого текста, записанном в 1960 г., разговор о юности еще мыслится как возможный: «Сближает веселая полночь. / И легкий шипучий рассвет. / И слово: ты помнишь, ты помнишь? / И тихое - помню - в ответ» Другие редакции и варианты // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 608. Ср. отражение «диалога» с Наровчатовым о прошлом в главе «Попытка воспоминаний»: «В годы нечастых наших встреч он особенно любил предаваться воспоминаниям нашей юности, к которым был нежно привязан. Он детально помнил разговоры, случаи и происшествия ифлийского периода нашей жизни, считал это нашим личным достоянием» (ПЗ, 170).. В итоговой же редакции «юношеский» контекст приглушен, вспоминается война: «Когда эта птица мне пела, / Сквозь пенье ее угадал / В основе грядущего дела / Простой и смертельный металл» (268; ср. в «Перебирая наши даты»: Они шумели буйным лесом / <…> А их повыбило железом, / И леса нет - одни деревья»: 112; мотив «железного» пения впервые появился у Самойлова в стихотворении «Железная скворешня» (1956), в котором считываются отсылки к режиму пред- и послевоенной эпохи).
После смерти Наровчатова в июле 1981 г. ощущение конца поколения у Самойлова возрастает Ср. дневниковую запись от 11 августа 1981 г.: «Мысли о конце поколения. Ответственность уже не за поколение, а за себя, что и легче и тяжелее» (II, 161).. Параллельно публикации в «Новом мире» трех посвящений, созданных в 1980 г. Имеются в виду стихотворения «Нет слова ужасней, чем это…»; «Я был не слишком добрым…»; «Голоса за холмами»: Самойлов Д. Три стихотворения // Новый мир. 1982. № 1. С. 87. О посвящении Наровчатову, публикации этих стихов и стоящем за ней возможном замысле см.: Немзер А. С. «Мне выпало счастье быть русским поэтом». С. 251-253., он пишет стихотворение «Сплошные прощанья! С друзьями…» (1982), в котором мотив ухода переносится и на себя: «Прощание века со мною. / Прощание времени с нами» (310).
В том же 1982 г. об уходе будет сказано в стихотворении «В деревьях около воды…». Этот текст - наиболее тонкое, завуалированное высказывание Самойлова об утрате поколенческой общности. С первого взгляда кажется, что это не более чем пейзажная зарисовка. Но при сопоставлении с рассмотренными выше стихами раскрывается второй план: образ «вешних дроздов» (314) перекликается с представлением о Наровчатове («ауканье» с ним в «Перебирая наши даты»; именование птицей в «Скрепляют болезни и смерти…»); исчезновение деревьев соотносится с репрезентацией погибших на войне поэтах в «Перебирая наши даты», а в строках об измельчении «ручейка между камней» зашифрована метафора разбуженного в юности вдохновения из стихотворения «Кто двигал нашею рукой…» (1977). Лирическое «мы», обозначающее поколение, прячется здесь за этими символами, а «я» хроникера и мемуариста - за выбранным метром. Чередование Я4м-Я4м-Я3ж нельзя назвать распространенным. В нашем случае оно может восходить к форме Я4Я3мж, которым написан «Певец во стане русских воинов» В. А. Жуковского (1812): если там провозглашалось единство судьбы поэта и окружающих его воинов, готовность погибнуть с ними, то у Самойлова представлен одинокий «певец» после войны, чьи друзья с боя не вернулись.
Таким образом, в начале 1980-х гг. в самойловской лирике заметно усугубление темы одиночества, говорится о разорванности с юношеским опытом и постепенном уходе последних представителей поколения. Проза о юности, напротив, получает новое развитие: именно в 1980-х гг. будет создано большинство очерков, объединенных затем во второй части «Памятных записок».
3.2 Памяти юности: предвоенные годы в прозе
К рассказу о довоенной жизни поколения Самойлов приходит постепенно. Помимо мемуарного очерка о П. Когане, вошедшего в антологию «Сквозь время» (1964), первым прозаическим опытом в этом ключе становится очерк о Сельвинском («В мастерской стиха», 1972-1974). Желание написать о поэтическом наставнике поколения «пятерых» (стихотворение «Пятеро» создано за год до упомянутого очерка) возникло у Самойлова еще в апреле 1946 г. Первая послевоенная встреча с бывшим «учителем» на вечере поэтов позволила взглянуть на него с иного, чем до войны, ракурса: «Сельвинский - человек больших заблуждений, размах которого виден в его заблуждениях. Он создает поэзию только на пути к крайностям» (запись от 4 апреля 1946 г.: I, 231). В написанном тогда же «в стол» стихотворении («И<лье> Л<ьвовичу> С<ельвинскому>», 1946) Самойлов довольно язвительно рекомендует поэту отправиться в отставку, подчеркивая неуместность его борьбы за центральную позицию в «литературном поле». Той же интонацией будут проникнуты прозаические наброски - дневниковая запись о похоронах Сельвинского (от 30 марта 1968 г.: II, 38), первый вариант очерка о нем (ПЗ, 604-607). В итоговой редакции обличительный тон биографического портрета будет сбавлен, а Сельвинский описан как достойный поэтический наставник не в пример нынешним, однако о его стремлении к высшим эшелонам власти по-прежнему будет сказано с раздражением: «Сельвинскому хотелось на манер канонизированного Маяковского выполнять прямой заказ Главного Читателя, быть как бы его конфидентом. <…> Илья Львович не без гордости рассказывал, что Главный Читатель в 37-м году Пастернака и его трогать не велел» (ПЗ, 235). При включении в «Памятные записки» очерк потерпел некоторые изменения - например, в него была добавлена фраза (со слов «Я уже описывал…»: ПЗ, 231), отсылающая к рассказу о первой встрече с Сельвинским из главы «Ифлийская поэзия», написанной в 1982 г. (ПЗ, 153-154)
В главе «В мастерской стиха» говорится преимущественно о кружке, который, по Самойлову, особенно ярко воплощал складывающееся новое поэтическое поколение. Характерно, что их сообщество не было замкнуто в стенах одного учебного заведения, многие упоминаемые в мемуарах юноши числились порой в нескольких вузах. То, что Слуцкий учился одновременно в Юридическом и Литературном институтах, Кульчицкий и Львовский - в Литературном, а не в ИФЛИ, не помешало формированию поэтического содружества. Начинающие поэты регулярно пересекались, бурно дискутировали (см. мемуарное стихотворение «Тот дивный, давний спор…» (1969), где отражена эта реалия юношества), концентрировались в определенных местах Москвы (в окрестностях ул. Тверской (Горького), близ Литинститута: ПЗ, 184).
Учитывая масштабность сообщества и его ореола, кажется логичным, что после рассказа о Сельвинском Самойлов не сразу переходит к «обзорной» «ифлийской» главе, а сперва пишет стихотворение «Памяти юноши» (1979) о погибшем на войне литинститутце Илье Лапшине и краткий очерк о нем («Ни от чего не отпрашивался…», 1981: ПЗ, 622-624). В обоих текстах указано место знакомства с Лапшиным - задымленная табаком квартира его деда-профессора, находившаяся рядом с самойловским домом на пл. Борьбы (в лапшинской квартире Самойлов познакомился и со Слуцким). Близость «юношеского» локуса к «детскому» порождает в стихотворении ностальгию по утраченной Москве: «Прощай, Илья, прощай, Москва тех лет, / Прощай, булыжник Божедомки, / Больничный сад, где на воротах лев. / Весны блаженные потемки» (261). В финале рефлексия обрывается так же резко и с таким же восклицанием отчаяния, как во «Дворе моего детства»: «И все прощай, что прервалось тогда, / Жестоко, может быть, но сразу!..» Ср. появление того же приема в воспоминаниях о Кульчицком, в гибель которого, как отмечает Самойлов, не верится «до сих пор»: «Поэма Михаила Кульчицкого “Самое такое” <…> кончается мечтой о том, “чтоб, как в русские, / в небеса французская девушка / смотрела б спокойно…” И хватит об этом!» (ПЗ, 195-196; курсив наш).. Как следствие, потеря Москвы детства оказывается тождественной прощанию с Москвой юности, показавшейся неожиданно опустевшей в первые дни войны (см. главу «Странное чувство свободы»).
Важным для Самойлова московским локусом являлся и сам ИФЛИ - «красный лицей», прозванный так по аналогии с Царскосельским (отдаленное расположение института, на окраине парка Сокольники, только подчеркивало эту ассоциацию). Но прежде чем перейти к институтской жизни, описанной в главе «Ифлийская поэзия» (1982), следует отметить еще одну тематическую линию, которая развивалась в мемуарных текстах Самойлова до 1980-х гг.
Помимо ориентации на прямого наставника (Сельвинского) и других «старших», более или менее вписавшихся в советское «литературное поле» (напр., Н. Н. Асеева, умершего в 1934 г., Э. Г. Багрицкого, Н. С. Тихонова), молодые поэты искали «учителей» среди модернистов (в широком смысле слова). Гуманитарии 1930-х гг. довольно хорошо разбирались в модернистской поэзии. В «отроческой» главе «Произрастание трав» Самойлов вспоминает: «Тогда еще легко было купить “алконостовского” Блока, по томам собрать довоенное издание его сочинений, собрать Маяковского, Хлебникова, купить цветаевские “Версты”, “Аnnо Domini”, или “Четки” Ахматовой, “Тяжелую лиру” Ходасевича, “Дикую порфиру” Зенкевича, книги Гумилева, Нарбута, Сологуба, Бальмонта, Северянина, Белого» (ПЗ, 116-117). На квартирных собраниях компании, к которой принадлежал Кауфман, постоянно устраивались обсуждения поэтов-предшественников, их стихов, составлялись рейтинги кумиров (см.: ПЗ, 202, 634). Многие из «поколения» считали себя преемниками не ближайших наставников (Сельвинского или Асеева), а ушедших поэтов-модернистов: Кульчицкий и Коган - В. В. Маяковского, Глазков и «переболевший Пастернаком» Кауфман - В. Хлебникова («Хлебников и поколение сорокового года»: ПЗ, 637).
Увлечение модернистами в юности отразилось у Самойлова в ряде текстов-посвящений. На войне он написал стихотворение «Пастернаку» (1944), полемизирующее с его «Высокой болезнью» (1923-1928) и другими стихами См.: Немзер А. С. Послание «Пастернаку» Давида (еще не) Самойлова. С. 112-137. Отметим также, что строки из «Высокой болезни» («Я говорю про всю среду, / С которой я имел в виду / Сойти со сцены, и сойду») встречаются дважды на пространстве «Памятных записок»: в очерке о Пастернаке «Предпоследний гений» (ПЗ, 484) и в главе «Произрастание трав» (ПЗ, 104).. А одним из первых послевоенных сочинений стал стихотворный цикл «Марине Цветаевой» (1947), где поэт с горечью и досадой вспомнил об упущенной возможности личного знакомства: «Мы к тебе не ходили друзьями / И в друзья не просились. / В какой парижской яме / Бредила ты о России?» (453) Два таких случая упомянуты в «Памятных записках». Однажды Кауфман и Слуцкий не узнали Цветаеву в спутнице Пастернака (глава «Предпоследний гений»: ПЗ, 483), а в другой раз она, пожелавшая «познакомиться с молодыми поэтами», на встречу все же не пришла (глава «Кульчицкий и пятеро»: ПЗ, 189). Отметим на полях, что с творчеством Цветаевой Кауфман был знаком: чтение пьесы в стихах «Феникс» (1919) зафиксировано им в дневниковой записи от 11 декабря 1938 г. (I, 131); эту пьесу можно числить источником юношеской поэмы Кауфмана «Конец Дон Жуана» (1938): Немзер А. С. Поэмы Давида Самойлова // Самойлов Д. Поэмы. С. 371-372.. Схожая интонация прослеживается в прозаических очерках об Ахматовой, которую молодые поэты до войны знали только по ее ранним стихам и считали «традиционной и легко познаваемой» («Анна Андреевна»: ПЗ, 492), и отчасти о Пастернаке (глава «Предпоследний гений»). Два этих очерка, написанные в 1974 и 1979 гг. соответственно, начинаются с апеллирования к восприятию этих поэтов в юности, предвосхищая замысел «юношеской» части в мемуарах.
Эссе о Хлебникове, одном из ключевых ориентиров для начинающего поэта Кауфмана, было написано Самойловым уже в 1987 г., после работы над очерком о Глазкове - «молодом Хлебникове», который не включался в круг «пятерых», но был близок к нему («У врат Поэтограда», 1986). С «хлебниковским» эссе по времени соседствуют также стихотворение Самойлова «Хлебникову» и его рецензия на вышедшее в 1986 г. «избранное» поэта Самойлов Д. О «Творениях» Велимира Хлебникова // Новый мир. 1988. № 1. С. 257-259. (оба текста написаны в том же 1987 г.).
Еще одним «хлебниковским» отголоском можно считать самойловскую публикацию своих юношеских стихов, предпринятую в 1981 г. в сборнике «Залив»: большинство напечатанных (как и ряд ненапечатанных Состав подборки «из юношеских стихов» неполон и требует сопоставления с тетрадкой довоенных стихов. «Первое приближение» к этому сюжету см.: Баевский Вадим. Указ. соч. С. 36-43.) в ней стихотворений писались Кауфманом с ориентацией на хлебниковскую поэтику «Хлебниковскими» можно назвать стихотворения «К вечеру» и «Конь». Формат миниатюрного стихотворного текста, построенного на лексико-фонетических новациях, часто с фольклорной подкладкой, доминирует в поэзии раннего Хлебникова, его пейзажных зарисовках. Неслучайным поэтому кажется появление у Самойлова в стихотворении «К вечеру» колдующего кузнечика (ср. хлебниковского «Кузнечика», 1908-1909), фольклорного мотива поворачивания мира как колеса (солнца), сравнения времени с веретеном и куделью (в раннем варианте) и, наконец, обилия оригинальных, сложных рифм, выделяющих экзотику соположений (ходули - колдует, спицы - птицы, колесо - горизонт: 59). Хлебниковское стихотворение «Когда умирают кони - дышат…» (1912) могло повлиять не только на «Коня» Кауфмана (а прежде на «родственное» ему «Движение» Н. А. Заболоцкого, который тоже наследовал хлебниковской манере), но и на фольклорное прочтение образа коня в послевоенном самойловском «Семене Андреиче» (1946): «Ты думал, что песни живут, как кони» (63). К этому ряду стоит добавить опубликованное в подборке в «Заливе» стихотворение «Пастух в Чувашии» и не опубликованную там поэму «Мангазея» - тексты, которые, по Самойлову, писались им с осознанной установкой на Хлебникова: ПЗ, 638.. Существенно и то, что сам факт публикации юношеских стихов воспринимался как поворот к собственному прошлому Ср. полушутливое предисловие к подборке, адресованное одновременно читателям и критикам: «Критики писали, что я пришел в литературу “готовым”. Теперь, когда я обрел читателей, им, может быть, интересно будет знать - как я “готовился”, как приуготовлялся» (Самойлов Д. Залив. С. 108; курсив наш)., то есть внешне, намеком отразил подспудную, «в стол», работу над мемуарной прозой, возможность обнародования которой пока не предвиделась.