Завершением темы отрочества стало неопубликованное стихотворение «Вот еще один ушел…» (1988), написанное на смерть одноклассника - Ф. Ю. Зигеля. В отличие от более «универсального» посвящения другому школьному другу («И ветра вольный горн…», 1975: 224) В примечаниях указано, что этот текст имел как бы два посвящения - однокласснику Самойлова В. Бабичкову и одновременно литературоведу В. Баевскому (игра на схожести инициалов): Примечания // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 692., это стихотворение - более интимное и восстанавливает контекст школьных философских бесед с приятелем. Любопытно, что с отрочеством здесь соотносится «детский» образ коня: «Не хватает мне коня, / Чтобы с ним вести беседу, / Потому что здесь все меньше / Разумеющих меня» (414).
Рассмотренные мемуарные стихи «родственны» друг другу не только по обращенности к отрочеству, но и тем, что в большинстве своем они вошли в «Залив» (1981). Стоит, однако, учесть, что в пространстве сборника стихотворения «Был ли счастлив я в любви…», «Обратно крути киноленту…», «Дневник» («Листаю жизнь свою…»), «Ревность» не соединены в тематический комплекс, как это было в случае стихов о детстве, напечатанных во «Втором перевале» и «Днях» Возможно, такая разобщенность стихотворений связана с тем, что «Залив», по наблюдению С. И. Чупринина, - сборник, а не книга, где порядок стихов формирует определенный сюжет: Чупринин Сергей. Крупным планом. С. 81-82.. «Ревность», например, соседствует в сборнике «Залив» с «московским» текстом, который повествует уже о юности («Памяти юноши», 1979). Эта сцепка размывает границы между двумя этапами взросления, объединяет их в «предвоенную» пору и выдвигает на первый план важность единства места и героя. Существенно и то, что в «Заливе» отдельную часть составляет подборка впервые публикуемых юношеских стихов (см. п. 3. 2). Таким образом, пересечение отрочества и юности на страницах одного сборника означает, что в мемуарной лирике Самойлова один период понимается почти как часть другого (в том числе из-за краткости юности, прерванной войной).
Стихи об отрочестве, как уже было сказано, представляют лишь «любовную» сторону жизни подростка Кауфмана. Несмотря на то что «отроческие» главы создавались параллельно стихам, они не были опубликованы Самойловым при жизни. Возможно, их посмертное обнародование соответствовало замыслу автора, намеком авторизовавшего и публикацию дневников, и их сравнение с мемуарами: «Когда он [поэт] умер, нужно издавать все, что осталось. Насколько меньше было бы Пушкина, если бы пропали для нас его заметки, строки, неоконченные стихи - все, что осталось помимо “достроенного дома”. Но достоинство поэта в том и заключается, что он желает оставить дом достроенным, таким, как он его задумал сам. А потомки из оставшегося материала пусть построят еще один дом или пристройку» (глава «День с Заболоцким»: ПЗ, 507).
Глава III. Поэт и поколение: мифологизация юности
3.1 Поколение после войны: лирический памятник
Юность у Самойлова предстает как время, когда он окончательно осознает себя поэтом, обретает круг единомышленников и наставников, укрепляется в мировоззренческих установках. Если рассматривать юность в «мемуарном» ключе, ее следует отделять от следующего жизненного этапа, отраженного в «военных» стихах и главах «Памятных записок», где артикулируется ощущение «молодости» (особенно отчетливо в «Сороковых» (1961); ср. название последней, ненаписанной, части толстовской тетралогии - «Молодость»). Отдельно нужно рассматривать однозначно связанный с темой «юности» ряд разновременных текстов, посвященных поэтической преемственности от «старших», «смеживших очи гениев», к младшим (самойловскому поколению) и далее (см. в этой связи «Таланты» (1961) и более поздние стихи: «Когда сумбур полународа…», 1981; «Когда сумеем угадать…», 1982; «Ожиданье пришествия», 1983). В настоящей главе акцент будет сделан на мемуарных текстах, в которых юность интерпретируется как довоенная пора, ставшая пересечением судеб Самойлова и тех, кто именовали себя «поколением сорокового года».
Мемуарная лирика и проза о юности, в отличие от «отроческой» и даже «детской», труднее поддается классификации из-за обилия соответствующих текстов, создававшихся на протяжении едва ли не всего творческого пути автора. Так, если мемуарные стихи о детстве тематически объединялись в сборниках «Второй перевал» и «Дни», а об отрочестве - в «Заливе», то тема юности в той или иной степени присутствует во всех поэтических книгах. Ее более ощутимое проявление в поздних сборниках «Залив» (включая опубликованную подборку довоенных стихов) и «Голоса за холмами» (1985) Самойлов Давид. Голоса за холмами. Седьмая книга стихов. Таллин, 1985. может объясняться как параллельной работой над «отроческими» и «юношескими» главами «Памятных записок», так и смертью С. С. Наровчатова в июле 1981 г., предопределившей написание очерка о нем. Мемуарные главы о юности, в свою очередь, тоже создавались не одновременно, как главы о детстве и отрочестве, а в разные периоды. Сперва были написаны воспоминания о погибшем на войне П. Когане (глава «Есть в наших днях такая точность…», 1964), затем - о поэтическом наставнике И. Л. Сельвинском (глава «В мастерской стиха», 1972-1974). На рубеже 1970-х и 1980-х гг., когда создавались главы о детстве и отрочестве, Самойлов написал очерк о Пастернаке (где, в частности, говорится о восприятии поэта в юности: глава «Предпоследний гений», 1979), воспоминания о других молодых поэтах, знакомство с которыми совершилось в довоенную пору: Илье Лапшине («Ни от чего не отпрашивался…», 1980 Оговорим особо, что этот очерк изначально был предисловием к публикации стихов и писем И. Лапшина в журнале «Юность» (1981. № 1) и в «юношескую» часть «Памятных записок», согласно плану книги, не входил.) и Наровчатове (глава «Попытка воспоминаний», 1981). В 1982 г. была написана «обзорная» глава о довоенной юности («Ифлийская поэзия»), оставшаяся незавершенной. Через пять лет, уже в конце 1980-х гг., Самойлов создает серию новых очерков о юности, преимущественно не обзорных, а биографических Самойлов объяснил нарративные различия мемуарного повествования в «юношеской» части так: «Не знаешь, как писать воспоминания: по событиям или по лицам. Событие иногда затрагивает несколько или множество лиц. Получается некое смешение. Лица же чаще всего продолжаются во времени. Поэтому приходится постоянно забегать вперед, потом возвращаться к исходной точке рассказа. Это мешает стройности повествования. Я избрал смешанный способ изложения: и по лицам, и по событиям. Иногда лица выделяются в отдельные главы, иногда в основе глав лежат происшествия» (ПЗ, 146). Об этом поэт рассказывал и в интервью Виталию Белобровцеву: Белобровцев В. «В тот день начиналась эпоха солдата…»: интервью с Д. Самойловым для журнала «Lingua» // Самойловские чтения в Таллине II. Таллин, 2006. С. 203-204.: «Хлебников и поколение сорокового года» (1987), «Друг и соперник» (о Б. А. Слуцком) (1987-1989; первый вариант очерка был написан еще при жизни Слуцкого и прочитан ему: ПЗ, 197), «Кульчицкий и пятеро» (1988). Пробелы во времени написания сказались на составе глав: собранные вместе в посмертном издании «Памятных записок», они зачастую повторяют друг друга и выглядят не таким монолитным текстом, как комплексы глав о детстве и отрочестве.
Самойловскую лирику о юности можно условно поделить на две смысловые группы. Первая объединяет стихотворения, где юность представлена в универсальном понимании. В них реконструируется образ юного «себя», преобладает соответствующая точка зрения и возникают темы, которые встречались в других мемуарных текстах о довоенной поре (любовь, творчество). Второй круг организуют тексты мемуарного характера, где звучит тема поэтического поколения: лирическое «я» в них либо не выражено, либо встраивается в лирическое «мы». К этой же категории относятся стихотворения-посвящения друзьям юности. Забегая вперед, отметим, что вторая группа стихов теснее связана с прозаическими главами, поскольку расположение очерков во второй части «Памятных записок» соответствует той же концепции «поколения»: от «общей» главы об «университетах», где началось знакомство («Ифлийская поэзия»), к портретным очеркам о Когане, Наровчатове, М. В. Кульчицком, Слуцком и Сельвинском, который вывел начинающих поэтов в литературный «свет».
Стихотворных текстов, где юность представлена вне связи с «поколенческой» темой, у Самойлова не так много. К ним можно отнести короткое отступление о «детских романах» в неоконченной поэме «Первая повесть» (1946) Поэмы. С. 324.; стихотворение «Как поумнел я с той поры…» (1957), обращенное, по предположению Г. И. Медведевой, к Э. Чириковер - школьной подруге и однокурснице поэта Примечания // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 735.. Помимо отсылки к стихотворению «Плотники…», с которым Кауфман дебютировал в институтской среде («Когда читал тебе стихи / <…> Про плотников и топоры»: 463), в «Как поумнел я с той поры…» появляется зрелое видение себя в юности: «Я был тогда совсем иным - / Смешным. Я был тогда нежней, / Я был тогда себе нужней, / А нынче стал нужней другим». Более жесткое разделение между «собой» юным и сегодняшним будет с горечью проведено в стихотворении «Тогда я был наивен…» (1981): «Тогда я был прекрасен, / Бездельник молодой. / Тогда не падал наземь / Перед любой бедой» (304). Строки отсюда («Тогда я был возвышен, / Как всадник на коне») перекликаются и с годом ранее написанной «отроческой» «Ревностью», и с «Белыми стихами» (1957-1959), где изображается гуляющий по городу парень, за которым ходит лошадь (воплощение его поэтической сущности) «Белые стихи» (первоначальное название - «Лошадь») из-за цензурных требований получили подзаголовок «Рембо в Париже», который стал настолько подходящим, что заслонил собой первоначальный смысл текста (Примечания // Там же. С. 664). Образ прекрасной и грустной лошади, которую «злые старухи» и «сердитые пенсионеры» прогоняют из-за нетривиального вида и поведения, может трактоваться как аллегория Музы, поэзии. В сочетании с этим заголовок «Рембо в Париже» отсылает к биографии юного поэта А. Рембо, переехавшего из провинции во французскую столицу по приглашению П. Верлена в 1871 г. Своеобычность, эпатажность поэзии и поведения Рембо негативно воспринимались многими представителями литературной среды. В самойловских «Белых стихах» к поэтике Рембо могут отсылать разнообразие цветовых оттенков и неординарные сравнения («Лошадь розовая и голубая, / Как дессу незамужней дамы, / Шея - словно рука балерины…»: 98), отраженные, например, в стихотворении Рембо «Гласные» (“Voyelles”, 1871-1872).
Рембо вошел в десятку «любимых поэтов», выбранную (по инициативе Слуцкого) голосованием компании юных стихотворцев, заняв в ней (наряду с Шекспиром) последнюю позицию (ПЗ, 202). Есть основания полагать, что за Рембо голосовал Кауфман. В октябре 1941 г. он перевел одно из самых «знаковых» стихотворений Рембо - «Пьяный корабль» (“Le Bateau Ivre”, 1871). В главе «Странное чувство свободы» поэт вспоминал: «Меня влекло ощущение внутренней свободы среди разбушевавшихся стихий, бесстрашие и обреченность, воплощенные в образе летящего по бурным волнам корабля. И чувство огромности и небывалости происходящего. И чувство неприкаянности» (ПЗ, 243). О поэтических достоинствах этого перевода см.: Баевский Вадим. Указ. соч. С. 46-48. Примечательно, что на этом история самойловского перевода стихотворения Рембо не заканчивается. В дневниковой записи от 17 ноября 1983 г. Самойлов фиксирует: «Перевожу “Пьяный корабль”. Мой юношеский перевод слаб. Антокольский (не без успеха) нагоняет темперамент. Мартынов фигуряет словами. Пожалуй, лучше других - Лившиц. Кудинов не владеет стихом. Он хуже, чем я в 20 лет» (II, 193). С этими переводами Самойлов, скорее всего, ознакомился в вышедшем в 1982 г. томе «Литературных памятников» (Рембо Артюр. Стихи / Изд. подгот. И. И. Балашов, М. П. Кудинов, И. С. Поступальский. М., 1982. С. 81, 377-394). В итоге новый самойловский перевод был опубликован в журнале «Иностранная литература» в июне 1984 г. (С. 155-156.). Автопортрет времен юношества (дословно - молодости: «Ограбь меня до нитки, / Но молодость отдай!») пунктирно возникает и в «цыганском» стихотворении «Романс» (1984). Реалия как бы из «детского» «Выезда» («Поеду я в пролетке / С лошадкою гнедой. // - Скажи-ка мне, извозчик, / Куда меня везешь?»: 332) сопрягается с любовным сюжетом на грани реальности и литературы («онегинское» возвращение к Татьяне), но доля автобиографичности в этом тексте мала.
Большинство самойловских стихотворений о юности относятся ко второй смысловой группе - юный «я» в них не индивидуален (как в зарисовках об отрочестве), а включен в поэтическое сообщество. Эта характеристика, видимо, довольно точно отражает довоенное ощущение не только Самойлова, но и всех, кто относился к «поколению сорокового года». Тем болезненнее воспринимался распад «поколения» из-за войны.
Стихотворение «Павлу Когану» (1946; при жизни не напечатано) стало первым послевоенным мемуарным текстом Самойлова, в котором восстанавливается контекст довоенной юности. Обращение к умершему другу конструируется по принципу «палимпсеста» Первым это явление в лирике Самойлова определил И. О. Шайтанов на примере стихотворения «Средь шумного бала…» (1978): Шайтанов Игорь. Палимпсест // Литературное обозрение. 1982. № 5. С. 47-49. Отметим, что мемуарные посвящения Наровчатову и Слуцкому, которые будут упомянуты далее, уже не так ориентированы на поэзию адресатов. Об использовании «палимпсеста» в связи с любовной темой см.: Немзер А. С. Давид Самойлов в роли А. К. Толстого. С. 199-217.: в стихотворении дважды (в третьей строфе и перифразом в последней) повторяются строки: «Ты на сборище любом - / Угловатый, белый парус / В нашем море голубом» (447). Легко считываемая цитата из лермонтовского «Паруса» (1832) совмещена здесь одновременно с портретной характеристикой Когана (его «угловатый» характер, «остроугольность» внешности: ПЗ, 150) и его наиболее репрезентативными стихами - «Грозой» (1936; ср. первый и заключающий стихи: «Косым, стремительным углом»; «Я с детства угол рисовал» Коган П. Д. Указ. соч. С. 70.) и «Бригантиной» (1937) Там же. С. 98. С отсылки к песне «Бригантина» свои воспоминания о Когане начинают и Самойлов (глава «Есть в наших днях такая точность»: ПЗ, 164), и Наровчатов (глава «Только чуточку прищурь глаза…»): Наровчатов Сергей. Мы входим в жизнь: книга молодости. М., 1980. С. 50-52.. Повторение этих же строк в финале восходит к схожему приему когановской поэтики (см. стихотворения «Я, наверно, родился поздно…», «Поговорим о счастье», «Звезда» и др.) Коган П. Д. Там же. С. 65, 82, 92., которая, в свою очередь, наследует есенинской. В тексте Самойлова также цитируется стихотворение Н. А. Веревкина «Под зеленою ракитой» (1831), которое является переделкой народной песни «Черный ворон…»: «Ты не вейся, черный ворон, / Над моею головой». Цитата из М. Ю. Лермонтова (поэта, рано погибшего под Пятигорском; Коган тоже погиб на юге, в боях под приморским г. Новороссийском) и фольклорная аллегория смерти указывают на то, что адресата больше нет в живых. Парадоксально, что этому факту в стихотворении противостоит ощущение продолжения юности («Ты не будешь знать про старость»; «Наша молодость осталась»: 447), которое то утверждается, то опровергается: «Головой качаешь, Павка, / Ты не помнишь эти дни… / Офицерская заправка, / Пехотинские ремни» Самойловский поэтический некролог полемично обыгрывался Слуцким в стихотворении «Воспоминание о Павле Когане» (1966?). См. об этом: Немзер А. С. «Мне выпало счастье быть русским поэтом». С. 277-279..
Подчеркнутое здесь забвение обозначает не только уход из жизни, но и конец самой юности, перекрывание этого периода начавшейся войной. Если для Наровчатова, участвовавшего в советско-финской войне 1939-1940 гг., юность кончилась там В главе «Попытка воспоминаний» Самойлов описывает первую встречу с ним после возвращения с фронта: «С Сергеем встретились во дворе ИФЛИ солнечным днем в конце апреля или в начале мая. Кажется, он был в полувоенном. Поразила его сосредоточенность, отрешенность. Глаза поблекли. Он словно продолжал видеть то, что нам еще видеть не было дано» (ПЗ, 177). О невыходе юношей на советско-финскую войну и переживаниях из-за этого см.: ПЗ, 204-205., оставшиеся в тылу продолжали находиться «в ожиданье новых дат» (447). В очерке о Когане (глава «Есть в наших днях такая точность…») Самойлов описывает решительность друга в первые дни немецкого нашествия на СССР (сказав, что знает немецкий, Коган был взят на курсы военных переводчиков), его лидерское - и пророческое - наставление: «Мне он отвел роль летописца. В начале войны сказал: “Тебе на войне делать нечего. Ты лучше напиши про нас”» (ПЗ, 166). То же самое в октябре 1941 года Кауфману говорил Слуцкий: «Он, как и другие мои друзья, соглашались воевать за меня. Мне как бы предназначалась роль историографа» (ПЗ, 206).
Определенную друзьями функцию Кауфман начал исполнять в том же октябре 1941 г. Единственная сохранившаяся дневниковая запись за этот период - уже упоминавшееся пространное рассуждение об отрочестве и юности поколения. В этих набросках не только критикуется собственное отрочество, но намечается и будущая установка на мемуарную прозу (саму запись можно считать первым мемуарным текстом Самойлова): «Я небрежно и торопливо набрасываю эти строки. Я еще не умею писать прозой. <…> Выражением нашего времени были стихи. Нас тянуло к эпосу, но у нас не было эпопеи» (I, 140). Замысел так и не воплотившегося романа о «поколении» разрабатывался Самойловым далее, на войне, тогда же в дневниках фиксировались другие мемуарные заметки (первый вариант мемуарного очерка о Когане написан в июне 1943 г.: I, 160-163; планы романа и отрывки из него см. в главе «Роман про себя»: ПЗ, 285-306). В письмах Наровчатову за военный период прослеживаются мысли о романе, проектируется дальнейшая реализация «поколения» - вхождение в литературу после войны Самойлов Д. С. Мемуары. Переписка. Эссе. М.: Время, 2020. С. 161-177.. Немаловажно, что самойловский замысел романа наверняка строился с оглядкой на уже начатый до войны, но незаконченный когановский роман в стихах «Владимир Рогов» («Первая треть»), о литературном значении которого Самойлов пишет в главе «Есть в наших днях такая точность…» (ПЗ, 166-167; заглавная цитата взята из «лирического отступления» в когановском романе в стихах).