мемуарный стихотворение проза самойлов
Глава II. Дневник и воспоминания: стратегии изображения отрочества
2.1 Дневник как претекст глав об отрочестве
Прозаические главы об отрочестве («Произрастание трав» и «Из дневника восьмого класса») Самойлов создавал примерно в то же время, что и главы о детстве. Учитывая незаконченность главы «Произрастание трав», допустимо предположить, что глава «Из дневника…» была написана раньше. Факт работы над ней уже в мае 1980 г. подтверждается дневниковой записью М. С. Харитонова, приехавшего к Самойловым в Пярну на майские праздники: «Когда он читал мне свои воспоминания с цитатами из юношеских дневников, я действительно удивлялся его ранней зрелости и природной способности чувствовать себя “счастливым при любой погоде”, как выразился он в одном из стихотворений» Харитонов Марк. Указ. соч. С. 86..
Дневник, посмертно опубликованный в двухтомнике с названием «Поденные записи», велся Самойловым на протяжении всей жизни. Рефлексия над этим «длящимся» и не отпускающим поэта текстом отразилась в двух стихотворениях: неопубликованном «Читаю умный свой дневник…» (1961) и «Дневник» («Листаю жизнь свою…», 1979?; вошло в сборник «Залив»). Если в «Дневнике» (строку из которого вспоминает Харитонов) говорится о своем душевном складе, оптимистичном отношении к жизни, то в более раннем тексте ведется внутренний диалог между «собой» юным и нынешним. Дневник «военный и передвоенный» становится литературным фактом, а представленное в нем «я» - образом: «Там нет меня. Там мой двойник, / Восторженный и вдохновенный. // Как он умен! И как высок! / Как любит он во все соваться! / С чего он выдумал, щенок, / Передо мною красоваться!» (474). Однако первичное неузнавание себя в «зеркале» «Перед зеркалом» В. Ф. Ходасевича (1924) тем более может считаться источником самойловского стихотворения, что будет прямо процитировано в главе «Дом» (ПЗ, 38). Ср. неопубликованное при жизни самойловское «Таким, как ты придумала меня…» (1961), в котором мотив собственного отражения и двойника, отличного от героя, может быть связан с обращением как к возлюбленной, так и к себе (Судьбе). См. также появление мотива, уже более обобщенно, в стихотворении «Двойник» (1981?). дневника все же приводит к принятию «отражения»: «Я с ним навек соединен - / Ведь я уток, а он основа». Подобно мемуарному представлению о детстве, «дневниковые» отрочество и юность понимаются как неотъемлемые части себя сегодняшнего, то, к чему непременно нужно возвращаться.
О том же сказано и в главе «Из дневника восьмого класса»:
«В дневнике этом немало словесных красивостей, пустого тщеславия и пустословия. Именно это было причиной чувства стыда за себя, когда я в молодые годы натыкался на свои отроческие записи. Я сам себе сильно не нравился. И по какой-то случайности не уничтожил свою тетрадь. Только в зрелости, когда стал читать написанное чуть не полстолетия тому назад, обнаружил я и некоторые достоинства той личности, которая когда-то была “мной”. Я увидел непосредственность и правдивость, умение точно изобразить состояние, живой ум, а иногда и краткую беспощадность суждений» (ПЗ, 133-134).
Неприятие себя артикулировано 21-летним Давидом Кауфманом в обширной дневниковой записи, датированной октябрем 1941 г. Собственные отроческие дневники и отрочество в целом подвергаются здесь жесткой критике, стиль дневников и подростковая система ценностей довольно путано опровергаются с юношеских позиций (I, 139-149). Позднее восприятие Самойловым своего отрочества выглядит более нейтральным. Однако все же в мемуарах - по крайней мере, в главе «Из дневника…» - критический тон сохраняется. В отличие от глав о детстве, где совмещались детский и зрелый взгляды на мир, здесь взрослый нарратор дистанцируется от своего дневникового образа: «Я читаю не о себе, я даже способен судить этого подростка. Но где-то чувствую, что он поразительно похож на меня и что я сужу самого себя» (ПЗ, 137). Как и в стихотворении «Читаю умный свой дневник…», автопортрет пишется с долей иронии: «Удовлетворив тщеславие сердцееда, я предавался рефлексии» (ПЗ, 135); «Какая уравновешенная натура! Всегда противовесы, всегда “или”, всегда две возможности и - “многое”, а не “все”» (ПЗ, 137).
Из этих фрагментов выстраивается образ героя - пятнадцатилетнего Кауфмана. При сравнении мемуаров с опубликованными «Поденными записями» становится ясно, во-первых, что порядок цитируемых записей (без учета начала главы, т. е. начиная со слов «Забавен мой дневник восьмого класса…»: ПЗ, 133) соответствует их последовательности в самом дневнике. Таким образом, портрет в мемуарах рисуется сперва через размышления Каумфана о любви, чувствах к Наташе Ч[еркез]., затем через рефлексию о текущем периоде жизни, о моральных установках - и вновь о любви (ПЗ, 134-137. Ср.: I, 29, 32-36). В то же время сравнение показывает, что при достаточно точном, хотя и выборочном цитировании Самойлов делал дополнительные «косметические» улучшения дневникового текста, сглаживая случаи косноязычия или мелкие стилистические неровности Некоторые (внешне безобидные) фрагменты дневников, приведенные Самойловым в главе, были купированы публикаторами «Поденных записей». Образованные лакуны отмечены в журнальной публикации дневника за 1935-1936 гг. См.: Самойлов Давид. Дневник счастливого мальчика / Вступл., подгот. к печати и публ. Г. Медведевой // Знамя. 1999. № 8. С. 148-167.. Это заметно во фрагментах о лучших друзьях - Жорже (Георгии) Острецове и Феликсе Зигеле. В записи об Острецове дневниковое наименование «Джорж» снимается, остается только «Жоржик»; «может иметь неблагоприятные последствия» заменяется на «может принести неприятности»; в отрывке о мировоззрении Зигеля примечание к пятому положению из дневника («самый вредный и гадкий вывод») меняется на «какая гадость!» и др. (ПЗ, 137-139. Ср.: I, 37, 54-55) Приведенных примеров недостаточно, чтобы говорить о каком-то замысле, стоящем за этими модификациями; можно только предположить, что они - следствие мемуарной огранки дневникового образа.
Несмотря на двукратное упоминание любовных переживаний и даже называние одной из влюбленностей, нельзя сказать, что случай «Наташи Ч.» имел большое значение для подростка. Судя по дневнику, эта влюбленность Кауфмана (в отличие от других отроческих увлечений) длилась не более месяца (условно говоря, с 8 по 22 сентября 1935 г.: I, 32-33). В мемуары эта недолгая история вводится, с одной стороны, для описания подросткового поведения в амурной сфере, но и в какой-то мере случайно. Очевидно, что сначала был выбран другой отрывок из дневника (от 25 сентября) - запись, где Кауфман размышляет о своем отрочестве:
«Этот период моей жизни, как я сам чувствую, есть главная точка, из которой я буду исходить в дальнейшем. Впервые появилось желание мыслить и чувство мысли. Искания мои разделяются на поиски цели и идеи, на поиски Великого закона, Великой правды и на поиски своей личной этики, того, что “хорошо” и что “плохо”» (ПЗ, 135).
Рефлексия, отраженная в дневнике восьмого класса (1935/36 уч. г.), определила выборку цитат и название главы. В других дневниковых записях Кауфмана за тот же 1935 г. фиксировалась отделенность от детства, что может интерпретироваться как осознание им начала отроческой поры (I, 24, 31). Восьмой класс мог восприниматься как рубежный период и потому, что в 1935 г. Кауфман закончил семилетку и поступил в другую школу (на страницах дневника детально отразились трудности в общении с окружающими, идеологического самоопределения).
Но, вероятно, наиболее существенно, что особая роль «восьмого класса» ознаменована и началом поэтической биографии. Глава открывается рассказом о встрече с молодым критиком Ярополком Семеновым Далее в главе «Из дневника восьмого класса» кратко рассказывается о случайной встрече с Я. Семеновым после войны. Об аресте и дальнейшей судьбе Семенова (и его сына) см.: Рубинчик О. Надпись чернильным карандашом: отец и сын Семеновы // Звезда. 2012. № 11. С. 120-135., который первым дал серьезный, обстоятельный отзыв на стихотворные опыты Кауфмана (драму в стихах «Спартак», «Песню о Чапаеве» и стихотворение «Сон»; тексты не сохранились), высказал уверенность, что тот станет поэтом (ПЗ, 131-133. Ср.: I, 56-58). Немаловажно и то, что инициация произошла благодаря человеку, пришедшему в гости к Кауфманам вместе с Е. В. Можаровской, приемной дочерью прозаика В. Г. Яна (Янчевецкого), о которой Самойлов рассказывает до появления в главе Семенова См. о ней же в главе «Василий Григорьевич»: «В отрочестве и ранней юности я часто (чаще, чем Василию Григорьевичу) читал ей стихи и всегда следовал ее верным замечаниям. В “Плотниках”, с которыми я пришел в ИФЛИ, есть одна ее строчка» (ПЗ, 78). По свидетельству автора, «Плотники…» были написаны им в 17 лет (в 1937 г.): Самойлов Д. Залив. Стихи. М., 1981. С. 108..
Писателю Яну, другу семьи Кауфманов, в «Памятных записках» посвящен отдельный очерк («Василий Григорьевич»), расположенный среди глав о детстве. Именно на основе его исторической повести «Спартак» (1933) Кауфман писал упомянутую драму в стихах (ПЗ, 82). Ян определялся Самойловым как один из первых «живых» литературных ориентиров: «С детства его облик, его способ жизни и во многом его воззрения были для меня образцом того, как должен жить и что собой представлять писатель. Он был образцом мужества, трудолюбия, неискания славы, достоинства, сохранявшихся во всех обстоятельствах его жизни» (ПЗ, 80).
С образом художника, за работой которого наблюдал маленький Кауфман, связывается первый опыт сочинения им стихов об осени (Там же) Совмещение деревенского хронотопа с детским сочинительством возникало и ранее - в рассмотренных выше «Зимних стихах» (1957?) (см. п. 1. 1.) и стихотворении «При дожде» (1971), где истоки «музыки старой удачи» обретаются в детском восприятии природы (195).. С этого детского воспоминания начинается другая отроческая глава, «Произрастание трав».
Метафора, введенная названием главы, дважды возникает в ее тексте. Впервые она используется в описании процесса стихотворчества:
«Мне казалось тогда и долго еще потом (как и многим кажется), что достаточно описать то, что тебя окружает, и твое отношение к окружающему, что достаточно рассказать о своем состоянии, как получатся стихи. <…> [Но] поэзия - не оценка; оценочный момент - ее подпочва, на которой трава не растет; оценочный момент <…> нуждается в некой абстракции, в остановке мгновения, в выделении времени как абстрактной категории. Поэзия же [-] в физическом ощущении протекания, движения, заполненности всего времени, в вещественности времени, в восприятии времени как главного структурного элемента всего сущего и, следовательно, стиха» (ПЗ, 102-103; курсив наш).
Ближайший аналог такой метафоры можно обнаружить в поэтических декларациях А. А. Ахматовой (Самойлову, безусловно, известных): «Встает один, все победивший звук. / Так вкруг него непоправимо тихо, / Что слышно, как в лесу растет трава» («Творчество», 1936) Ахматова А. Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. т. и коммент. В. А. Черных. М.: Панорама, 1990. Т. 1. С. 196.; «…из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда» («Мне ни к чему одические рати…», 1940) Ахматова А. Указ. соч. С. 197.. «Вещественность времени», которая, по Самойлову, является условием появления стихов, их главным свойством, возникала в том же ахматовском «Творчестве» («В ушах не умолкает бой часов…» Там же. С. 196.).
Далее, после краткого рассказа о первых стихотворных опытах (сочинения праздничных виршей, исторических зарисовок) Самойлов достаточно резко переходит к историко-социологическому размышлению о «рабочей интеллигенции», в среде которой он рос и воспитывался. Развивая тезис о сохранении ею «понятий» (шире - культуры, нравственности) в послереволюционные годы, Самойлов употребляет заглавную метафору во второй раз:
«У нас существует уже целая литература, утверждающая мнение, что культура и мыслящая часть общества были уничтожены в России в 20-30-е годы, что осталось мертвое поле бездуховности <…>. И лишь нескольким избранным удалось спасти душу и сознание и возговорить к рабам, ко слабым духом. Скажу только, что возговорившие не могли бы возговорить для мертвого поля. Да и возговорили тогда, когда на поле стала пробиваться трава. И что не все всходы были выполоты, не все забито плевелами. Что надо быть благодарными этим скромным семенам травы, этим малым корням, прораставшим себе в тишине, не мечтавшим расцвести пышным цветом на роскошных нивах искусства или политики» (ПЗ, 104).
Особое значение «средней» интеллигенции - людей «с замечательной традицией честности, порядочности, семейной морали, уважения к делу, сознания своей просветительской миссии» (ПЗ, 105) - подчеркивалось еще в главе «Сны об отце» (работа над которой шла примерно тогда же). Образ отца, представителя этой социальной прослойки и главного ориентира для ребенка, выросшего в автора воспоминаний, снова возникает в главе «Произрастание трав» наряду с Василием Яном, который сдержанно реагировал на детские стихи Кауфмана и тем самым, по словам Самойлова, «охлаждал порывы моей матери сделать из меня вундеркинда» (ПЗ, 103) Ср. самойловское стихотворение «Малолеток» (1984-1986), содержащее, несмотря на то что в тексте претворена история Н. Г. Турбиной, автобиографические черты: «В шесть лет он написал стихи про осень»; «Но постоянно мучила ангина»; «…странный вел дневник. / Родители, конечно, понимали, / Что сын их гений. И ему внимали» и др. (393). Таким образом, заглавная метафора в начале главы объединяет две позднее развитых темы, две грани отрочества - стихотворчество и воспитание нравственности средой (вспомним, как эти темы взаимодействовали в главе «Сны об отце» и сопутствующих ей стихах).
Соединение этих смысловых линий в главе «Произрастание трав» отвечает их появлению в начале и конце главы «Из дневника восьмого класса», рассмотренной выше. К концу этой главы ироничный тон повествования - подтрунивание над «собой» из отроческого дневника - меняется на более серьезный: «Я, несмотря на всю нетерпимость времени, был терпим. <…> Я был воспитан в понятиях умеренных и гуманных. Эти понятия как-то странно уживались с жестокими идеями времени. И все же в результате понятия оказались долговечнее идей» (ПЗ, 139). Расширенное историко-социологическое отступление в главе «Произрастание трав», таким образом, является прямым продолжением главы «Из дневника…», написанной раньше Ср. свидетельство о ходе работы Самойлова: «“Я не считаю, что мы были тогда глупы. У нас были ложные идеи, но понятия были правильные”. Потом стал рассказывать, что пишет сейчас об этом. “Когда после революции оказалась уничтожена интеллектуальная элита общества <…>, их роль взяла на себя средняя интеллигенция, врачи, учителя. И они сумели сохранить некоторые ценности, дать нам основные понятия. Я нашел свои старые дневники, это очень интересно. Я многое правильно понимал, многому знал цену”» (Харитонов Марк. Указ. соч. С. 86).. Итоговая же последовательность отроческих глав (сначала «Произрастание трав», потом «Из дневника…») объясняется, скорее всего, тем, что «Произрастание трав» начинается с апелляции к детству и природе и как бы логически продолжает предшествующую ей главу «Шульгино».