Глава «Из дневника…» прямо восходит к «Поденным записям», из-за приводимых в ней цитат дневниковый нарратив сплетается с мемуарным и даже стилистически мимикрирует под него Обратный эффект возникает при объединении дневниковых фрагментов с мемуарным нарративом в «военной» главе «А было так…». Скупой, сухой тон заметок эмоционально и стилистически отличается от сопутствующих им комментариев мемуариста. См.: ПЗ, 342-360.. В главе «Произрастание трав» отроческий дневник, напротив, «спрятан», хотя многие эпизоды по-прежнему описываются с его использованием. Хронологические рамки повествования уже шире: от поступления Кауфмана в трудовую школу-семилетку № 19 им. В. Г. Короленко и обучения в ней (1928-1935) до перехода в образцово-показательную школу № 1 им. Горького в 9 классе (1936-1938) (часть главы о последних двух школьных годах осталась незавершенной).
Рассказ о школе-семилетке служит продолжением рассуждению о «средней» интеллигенции. Основываясь на дневниках, Самойлов излагает некоторые случаи из школьной жизни - насмешки над учителем математики Федором Федоровичем, премирование брюками за хорошую успеваемость, влюбленность в одноклассницу Наташу Корнфельд (ПЗ, 109-110, 121, 122. Ср.: I, 18, 21-23). Эти детали перемежаются с институциональной характеристикой тогдашней школы. Например, Самойлов обращает внимание на разнородный социальный состав класса (представители интеллигенции, два мальчика из аристократических семей, шпана «малюшенцев») и при этом - на нетипичное отсутствие в нем межсоциальных и межнациональных трений, распространенных в школьной среде 1920-х гг. (ПЗ, 112, 115) См.: Рожков А. Ю. В кругу сверстников: жизненный мир молодого человека в советской России 1920-х годов. М., 2016. С. 70, 151 (Серия «Культура повседневности»). Здесь же говорится, что московская школа № 19 им. В. Г. Короленко, где 7 лет учился Кауфман, была престижной, с педагогами высокой квалификации (Там же. С. 72). Скорее всего, это были люди дореволюционной выучки, бывшие гимназические учителя. Ср. у Самойлова: «В нашей новой школе <…> костяком были старые педагоги, лишь формально принимавшие новые веяния, а на деле исподтишка учившие нас по старинке грамоте и арифметике» (ПЗ, 108). В главе также повествуется об отдельных одноклассниках: первом друге А. Червике (ПЗ, 112-114), лучших друзьях Г. Острецове и Ф. Зигеле, с которыми постигались азы философии (ПЗ, 127), В. Рожнове и Б. Шахове (ПЗ, 114-118), чьи книжные коллекции и рисунки увлеченно рассматривал юный Кауфман. Рассказ о каждом однокласснике выходит за рамки школьных лет и превращается в биографический портрет.
Фоном, объединяющим краткие жизнеописания, является история предвоенного времени. В отличие от глав о юности, где подробно будет описываться восприятие Сталина в студенческую пору, в отроческой главе о репрессивной политике сказано не так прямо. Бегло упоминаются случай Шахова, выбросившего открытку с изображением генерального секретаря и отсидевшего за это два года (ПЗ, 117), и арест кузена Острецова, «погоревшего» за интерес к музыке Д. Д. Шостаковича (ПЗ, 125). Общая атмосфера 1930-х гг., наоборот, передана скорее глазами подростка, чувствующего, что что-то не так, но мало включенного в дела взрослых: «С середины 30-х годов все чаще замечал я, что в семьях происходят странные изменения. Но как-то пассивно это замечалось, потому что дома было все в порядке; потому что об этом не говорилось; потому что происходило нечто скрытое, тайное, может быть, адюльтер, мезальянс <…>» (ПЗ, 119).
Слова «адюльтер» и «мезальянс» уже встречались в «Памятных записках» - маленький Кауфман слышал их в разговорах за семейным столом (глава «Квартира»: ПЗ, 55-56). У Кауфмана-подростка в мемуарах сохраняется та же детская оптика, не позволяющая уловить настоящего смысла слов взрослых, объяснить изменения в лицах маминых коллег - жен репрессированных госслужащих. Реальная опасность еще не осознается, а скрывается за завесой мнимого благополучия, что передается и через манеру письма: «А так было все в порядке - как будто в порядке - и у меня, и у Червика <…> и Шахова - все было в порядке» (ПЗ, 121).
Изображение репрессий в отроческих главах выполнено, конечно, с изрядной долей мифологизации. Судя по дневникам, в отрочестве Кауфман (как и большинство его сверстников) мыслил себя внутри проживаемой истории, жадно следил за гражданской войной в Испании (I, 89), гневно отзывался о «троцкистах» (I, 78), порицал «мещанские» взгляды (I, 45). С другой стороны, в прямом столкновении с несправедливостью правильность происходящего ставилась им под сомнение: так, публичное исключение из комсомола дочери арестованного Я. А. Лившица и ее подруги Л. Маркович на время ослабило его желание поступить в эту организацию (I, 106-107).
Этот сюжет, как и описания разнородных подростковых волнений, в мемуарах не отразились. Но обвинить автора в сокрытии правды было бы неправильно - в главе «Из дневника восьмого класса» он, слегка сдвинув датировку, намеком признал вину за временем и воспитанным им поколением: «“Честная борьба за идею - выше всего, записывал я в дневнике. <…> Путем убийства, преступления, смерти, презрения, мучений должно достичь ее”. Это написано накануне 37-го года» (ПЗ, 139; последняя часть цитаты из дневниковой записи от 4 января 1936 г. была вырезана публикаторами - ср.: I, 54).
2.2 Стихи об отрочестве: глава «о любви»
В отличие от мемуаров, в лирике Самойлова тема отрочества представлена мало, возникает лишь в нескольких стихотворениях. Они делятся на явно мемуарные стихи (написанные в 1979-1980 гг., т. е. параллельно работе над отроческими главами, и опубликованные в сборнике «Залив»), стихи об отрочестве «как таковом» и два посвящения школьным друзьям.
Мемуарным стихам по времени написания предшествуют два текста, где отрочество представлено портретами двух девочек (а может, и одной). Стихотворение «Наташа» («Неужто девушке Наташе…», 1959-1960) о безмятежной жизни школьницы по своей тональности перекликается со стихами, посвященными Марии Кросс («Рисунок», 1962; «Марии», 1966), о которых шла речь в предыдущей главе (п. 1. 2). Так же, как в «Рисунке», в «Наташе» лирический герой наблюдает за чужим отрочеством и, осознавая свою зрелость, стремится вернуться к утраченной точке зрения: «Я с ней беседую часами, / И мне не хочется стареть, / Когда учусь ее глазами / На мир доверчиво смотреть» (102). Собственно «отроческим» стихотворением «Наташу» делает деталь, которая для детства скорее не характерна, - любовное томление после танцев «в клубе заводском» и «провожанья»: «И сладок приступ беспричинной / И обещающей тоски». Промежуточное положение между детством и юностью, когда «взрослое» в девочке уже проклюнулось, но пока не омрачилось «горечью» жизни, подчеркнуто и в стихотворении «Подросток» (1964-1965) (первоначальное название - «Девочка»), где портрет воссоздается только по внешним чертам: «Подросток! Как по нежному лекалу / Прочерчен шеи робкий поворот. / И первому чекану и закалу / Еще подвергнут не был этот рот» (146).
Оба текста, несмотря на отсутствие в них мемуарного модуса, определяют основные признаки темы отрочества в мемуарных стихах: наличие девичьего образа и, как следствие, любовный сюжет. Несмотря на единовременное обращение к отрочеству в поэзии и прозе, пересечений между ними почти не наблюдается. Лирика, посвященная любовной жизни подростка, формирует как бы отдельную «главу» в воспоминаниях, а проза, в которой этот аспект отрочества практически не затрагивается, «компенсирует» недостаток в стихах темы дружбы и историко-социальной подкладки.
Сюжет мемуарного стихотворения «Был ли счастлив я в любви…» (1979) - посещение кино с возлюбленной (свидание) и, как в «Наташе», «провожанье» после него. Голос героя-подростка, находящегося «в волшебном трансе» от присутствия рядом предмета воздыхания, противопоставлен комментарию зрелого человека («Навсегда обречены / Наши первые любови…»: 269), но не перекрывается им. Любовная история, несмотря на позднее осознание ее обреченности, продолжается. Финальная строфа оказывается наиболее семантически нагруженной: румяная девичья щека «под локоном из теплой меди» оборачивается «наливающимся плодом / С древа будущих трагедий». Кроме аллюзии на ветхозаветную притчу о грехопадении (которого в этот раз, скорее всего, не произошло), в «трагедиях» угадываются и сердечные муки героя, которые он не раз ощутит на протяжении жизни, и - исподволь - грядущие исторические перипетии. Видимо, по этой причине строфа снималась в первых публикациях стихотворения См.: Примечания // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 665..
Упоминание в тексте «киноромана», сюжет которого возлюбленная героя пока не готова повторить, соотносится с формой поэтического высказывания. Создается ощущение, что девичий образ «монтируется» из внешних деталей (локтя, ручки, румянца, локона) и потому остается достаточно условным. Отметим на полях, что мотив кино, для Самойлова достаточно редкий (ср. разве что стихотворение «Неореализм» (1965), отсылающее к «Кинематографу» Мандельштама (1913)), становится стержневым и в стихотворении «Обратно крути киноленту…», написанном в том же 1979 г., - впрочем, по смыслу оно сильно отличается от «Был ли счастлив я в любви…» (см. Введение). Мемуарная реалия, относящаяся к миру кино, появится и в поздней поэме «Возвращение» (1988) как часть утраченной «Москвы эпохи детства»: «А Чаплин около “Экрана”!» Поэмы. С. 174. Эта строка требует комментария. Под «Экраном», скорее всего, имеется в виду московский кинотеатр «Экран жизни», функционировавший с 1925 г. (впервые он упоминается в адресном справочнике за 1926 г.: Вся Москва. Отд. II. М., 1926. С. 569). Находился этот кинотеатр в Оружейном переулке (д. 39-б), что сравнительно недалеко от самойловского дома на пл. Борьбы и от его школы-семилетки в Б. Каретном переулке. Возможно, именно сюда юный Кауфман ходил смотреть кино (см.: I, 23, 78, 86). «Экран жизни» появляется в поэме «Возвращение» в числе исчезнувших московских реалий потому, что был закрыт в 1980-х гг. из-за сноса дома, в котором находился. Бытует мнение, что снос именно этого здания показан в начале и конце фильма «Покровские ворота» (1983), очень понравившегося Самойлову (ср. стихотворение «Я “Покровские ворота”…» (1983), обращенное к режиссеру фильма М. М. Козакову: Самойлов Д. В кругу себя / Сост., ред. Ю. Абызов. Таллинн: Авенариус, 2001. С. 150-151).
«Чаплин» обозначает афишу с изображением актера. Его упоминание можно объяснить популярностью европейского и американского немого кино в России 1920-х гг. (в том числе фильмов с Ч. Чаплином, кумиром подростков: Рожков А. Ю. Указ соч. С. 141, 179). Чаплин - один из эпизодических «персонажей» в биографии Самойлова: в дневнике за 1964 г. после просмотра фильма «Огни рампы» (1952) поэт размышлял о таланте и значении актера (I, 361), а менее года спустя перевел чаплинские стихи для русского издания его автобиографии («Моя биография», 1966)..
Некоторая кинематографичность, уже на уровне сюжета, наблюдается в другом мемуарном стихотворении об отрочестве - «Ревность» (1980). Реальный план (пятнадцатилетний герой наблюдает за окнами возлюбленной и обнаруживает, что она пьет чай с другим) здесь переходит в условный: подростку грезятся картинный въезд в город на коне и великодушное прощение изменницы и соперника. Возлюбленная опять показана не прямо, герою виден лишь ее силуэт на тюле.
В стихотворении неявно возникает еще одна деталь, которая встречалась в рассмотренных текстах, - зимнее время года: «Но над снегом горит высоко…», ср.: «И провожанье и веселье / Запорошенное снежком» («Наташа»: 102), «А потом куда-то в снег / Мы друг друга провожали» («Был ли счастлив я в любви…»: 269) Зима в сочетании с темой любви появлялась и в одном из вариантов раннего стихотворения «Снежный лифт» (1949), которое можно косвенно отнести к теме отрочества: «Снег над крышами кружит вновь. / Первый снег! / Первая любовь!» (Другие редакции и варианты // Самойлов Давид. Стихотворения. С. 578-579).. Но, в отличие от них, «Ревность» оказывается теснее связана с изображением отрочества в «Памятных записках». В тексте есть прямое указание на возраст героя - 15 лет, что при сближении с биографией автора соответствует 1935 или 1936 г., т. е. периоду, когда Кауфман обучался в том же восьмом классе (ср. главу «Из дневника восьмого класса»). Описываемый в стихотворении эпизод имеет пересечения и с самим дневником: судя по записи от 12 декабря 1935 г., Кауфман был тогда увлечен одноклассницей Татьяной (Циколовской) (I, 51).
Той же иронии, в духе которой написаны прозаические главы, подвергается и изображение отроческой ревности в стихах. Проявления иронии довольно однозначны («Я взбешен со всей силой пятнадцати лет» и др.), кроме, пожалуй, синтаксического каламбура из-за двойственности прочтения строки «А соперник растерянный чай опрокинул» (290; курсив наш). Возможно, ирония здесь «спрятана» и в подтексте: указание на «четки» фонарей, «бродячих псов» в переулке отдаленно напоминает образы ранней ахматовской лирики, к которой может отсылать и финал стихотворения: «Ибо мы не злопамятны и горделивы» - ср.: «Но в мире нет людей бесслезней, / Надменнее и проще нас» («Не с теми я, кто бросил землю…», 1922) Ахматова А. Указ. соч. С. 139.. В то же время в «Ревности» перечисляются топонимы (Сущевка, Второй Самотечный переулок), соотносимые с самойловской московской темой, проявившейся и в «отроческой» главе «Произрастание трав» «Были, наконец, зимы и лета. <…> …а дальше просторы, заиндевевшие деревья Екатерининского парка - слева Самотечные переулки, а впереди - Садовая с садами. Садовая с садами... <…> И у меня остались только воспоминания, как в откровенных беседах о любви мы подолгу прохаживались мимо Наташиного дома в Большом Каретном <…> выходя к Садово-Самотечной по крутому склону <…> и оттуда вновь к Садовой - к Садовой уже без садов» (ПЗ, 121-122)..