Результаты исследования, предложенные в данной статье, разбиты на следующие части: реконструкцию широкого дискурсивного контекста переименований в Киеве (представленную в разделе «Дискурсивные стратегии переименований в Киеве (с конца XIX в. до наших дней))», структурирование (раздел «Дискуссия декоммунизации: три определяющих дискурсивных позиции») и восстановление процесса символической борьбы декоммунизации вокруг таких кейсов, как общественное голосование, Московский мост, петиции граждан (в соответствующих разделах).
Дискурсивные стратегии переименований в Киеве (с конца XIX в. до наших дней)
Можно предположить, что современные дискурсивные позиции касательно киевской урбанонимии сформированы не в отрыве, а в связи с опытом прежних переименований, общим оперированием символическим пространством. Для этого изложим основные характеристики киевской урбанонимической системы, её становления, чтобы увидеть генеральные линии переименований в разные периоды и их соответствие современным дискурсивным позициям (Males 2014a).
Процесс администрирования адресных урбанонимов начинается в конце 60-х годов XIX века деятельностью Комиссии по переименованию улиц и проулков Киева губернского статистического комитета. В результате их работы, а также предложений видных киевлян в 1869 году был утвержден императором Александром II перечень, по которому были разделены, переименованы и получили официальные названия 97 улиц, площадей и переулков Киева (Kievskyi hubernator 1869).
Традиционно киевские урбанонимы возникали и функционировали более-менее спонтанно, ситуативно, преимущественно использовались в повседневной жизни лишь местной общины. Часто это были даже не годонимы или аргонимы, а названия усадеб, местностей, околотков, запечатленная в их названиях разнообразная микротопонимика. Для традиционной урбанонимии характерными были урбанонимы с фиксацией особенностей территории и её жителей или же самого местоположения. Но сообщить уникальность месту с помощью стихийно сложившейся урбанонимии удавалось далеко не всегда ввиду множества повторов одних и тех же названий в разных концах города и, наоборот, существования нескольких названий одних и тех же мест. Тем не менее в то время они не привлекали к себе особого внимания, а в дискурсах города фигурировала преимущественно топонимика центральных улиц.
Администрирование урбанонимии Киева XIX века лишь незначительно изменило его символическое пространство. Это было в основном упорядочивание, недопущение дублей, как наименования (для новосозданных или же разделенных на части городских объектов), так и переименования. И лишь центр сразу привлек внимание властей ввиду возможности использовать его значительный символический капитал (Reznik 1999). Здесь появляются улицы в честь царей (ул. Царская, Екатерининская, Новоелизаветинская), губернаторов (бульвар Бибиковский, улицы Фундуклеевская, Безаковская), других значимых для Российской империи лиц, в частности исторических персон (улицы Рогнидынская, Несторовская, Петро- Могилянская). В дальнейшем Российская империя продолжает наращивать символический капитал за счет киевской урбанонимии (Riznyk 1999).
Сразу же заметим, что переходом в наименованиях на отымённые урбанонимы закладывается одна из стратегий администрирования символического пространства города -- превращение его в «некрополь», где улицы и площади используются как пространственные памятники умершим (Males 2014а: 120). Известная исследовательница киевской урбанонимии, работавшая в комиссии по переименованиях ещё со середины прошлого века, Лидия Пономаренко минимизацию подобной топонимической некрополизации называла среди своих принципов работы (Nesenjuk 2009; Sidenko 2011), такую же позицию относительно Черкасс отстаивает и историк, член топонимической комиссии Сергей Шамара (Shamara 2017).
Также с начала администрирования урбанонимии в XIX веке к прежним «органическим» функциям урбанонимии (информирования, навигации, идентификации) добавляются «инструментальные», и первой такой становится идеологическая функция. В рамках этой функции названия должны прославлять или хотя бы не противоречить актуальной идеологии, а каждое их упоминание в адресе -- это акт пропаганды и агитации. Методическим подспорьем в пропагандистской работе были упомянутые выше публикации о названиях улиц в честь выдающихся лиц, например, книга В. Шестакова и В. Говорковой (Shestakov & Govorkova 1967), публикации в городской прессе («Вечірній Київ», «Прапор комунізму»), в частности заметки П. Позняка, И. Скуленко (Poznjak 1986; Skulenko 1957).
В ХХ веке данные тенденции нарастают. Администрирование почти всецело переключается на соблюдение идеологической функции часто за счет удобоваримости названий, игнорируя голос общественности, интересы горожан -- такую стратегию Александр Резник называет «топонимической диктатурой» (Riznyk 2007). Так, после окончательного установления советской власти и осуществления многочисленных переименований население и немало должностных лиц продолжало пользоваться старыми названиями улиц. Это заставило горсовет Киева в 1928 году издать постановление, где работники городских учреждений были предупреждены о суровых санкциях в случае употребления прежних названий (Ponomarenko 1992).
После Второй мировой войны в СССР ещё больше актуализируется потребность в героизации и милитаризации, вследствие чего «некрополь» разрастается на карте города, и вот уже «мертвые с оружием» (названия, мемориальные доски, памятники, мемориалы в честь военных, революционеров, партизан) становятся привычными на многих улицах столицы. Предается забвению местная топонимика, до неузнаваемости изменяется городской пейзаж, мобильнее становится население города, оно всё больше и чаще отчуждается от своей улицы, своего места проживания. Переименование становится таким же частым видом урбанонимической активности, как и наименование, следуя за репрессиями и изменениями политик властей, а в
периоды резкой смены режимов -- советской и немецкой оккупации -- даже и основным (Males 2014b; Sebta 2013).
В советском Киеве решения о наименовании принимал исполнительный комитет Киевского городского Совета депутатов трудящихся. В основном ежегодно переименовывались от одного-двух (Prezidium Kievskogo gubispolkoma 1923) до двух десятков городских объектов, но около половины всех советских переименований произошли «залпово» решениями 1953, 1955 и 1957 гг., насчитывающих по нескольку сотен каждое. Текст вступительной констатирующей части решений о единичных переименованиях, как правило, обосновывался значимостью нового наименования «С целью увековечения памяти выдающегося военного деятеля, дважды Героя Советского Союза, генерал-полковника Александра Ильича Родимцева, исполком Киевского городского совета депутатов трудящихся постановляет» (Kyjivs'ka... 1977b). Но в случае массовых переименований эта часть могла состоять лишь из универсальной формулировки: «С целью упорядочения наименования городских улиц, исполнительный комитет городского Совета депутатов трудящихся постановляет» и далее прилагались списки старых и новых урбанонимов, где нередко давались примечания обосновательного характера (Kyjivs'ka... 1977a). В нём также могла быть отсылка к предложениям постоянно действующей комиссии по наименованию и переименованию улиц и площадей г. Киева (Kyjivs'ka... 1953). А в некоторых, особо значимых случаях, могли ссылаться на «пожелания трудящихся»:
«В связи с сооружением памятника в честь Великой Октябрьской социалистической революции на Крещатике и пожеланиями трудящихся исполнительный комитет областного Совета депутатов трудящихся постановляет: Наименовать площадь на Крещатике возле монумента, на которую выходят ул. ул. Октябрьской Революции, Челюскинцев, Парижской Коммуны, Постышева, Калинина, Ново-Пушкинская, ул. Шевченко -- имени Октябрьской Революции. Площадь возле дома Киевского горкома и обкома Компартии Украины -- имени Калинина. Площадь у здания Верховной Рады УССР именовать Советской» (Kyjivs'ka... 1977c).
Чтобы очертить содержательные особенности советских практик администрирования урбанонимии, начнём с конца года, когда главные герои фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» идут в баню, а население 1/6 суши следит за их хорошо знакомой историей. Завязка этого сюжета строится на следствиях советской унификации индустрии товаров народного потребления, жилищного строительства, а также урбанонимии. Последнее касается не только обязательности и центральности улицы Ленина в каждом населенном пункте, но и шаблонности названий в новых массивах больших городов конца 1950-х - начала 1980-х. Киев не был исключением: в годы индустриальной застройки город разросся во все стороны, ради чего были снесены посёлки, рельефы, а речки ушли под землю или в коллекторы -- их топонимика упоминается разве что в краеведческой литературе (Vovk & Steklov 2002). Зато на его карте появлялись сотни новых улиц и площадей.
Поскольку, как уже упоминалось, массовые наименования происходили директивно, списочно, то новые названия городских объектов избирались часто случайно, ни о каком публичном обсуждении урбанонимов не могло быть и речи.
Можно предположить, что изобилию географических наименований весьма далеких от Украины мест СССР мы обязаны атласу, поскольку у чиновников было мало времени и много новых объектов (самым массовым был акт наименования 1955 года, когда одним решением новые имена получали сразу 585 улиц, площадей и переулков Киева (Kyjivs'ka ... 1955)), к тому же важно было не назвать кем-то или чем-то идеологически неправильным, и, чтобы не ошибиться, избрали самую безопасную стратегию. Назовём эту стратегию «Широка страна моя родная» и усомнимся в нейтральности такой географии.
Так в 1955 году после смерти Иосифа Сталина улицу Шулявскую переименовали в Тбилисскую, а в 1957 году после развенчания культа личности специальным постановлением ей вернули прежнее название, хотя другие «географические» улицы тогда не пострадали (Kyjivs'ka 1955; Kyjivs'kyj... 1957). Также при обилии урбанонимов городов союзных республик и соцлагеря (улицы Вильнюсская, Ереванская, Таллиннская, Бакинская, Братиславская), появившихся преимущественно в том же наиболее насыщенном 1955 году, на киевской карте, за исключением наименований в честь городов-побратимов (Киото, Тулузы, Тампере, Флоренции), возникших уже в 1960-70-х гг., не найдем географии и столиц других стран мира (Дели, Пекин, не говоря уже о Вашингтоне или Париже). А среди «всех равных» Россия была «равнее». Именно просторы, города и реки РСФСР отображались на карте Киева чаще всего (улицы Астраханская, Амурская, Брянская, Волго-Донская, Кузбасская и т.д.). Геополитичность этих названий стала остро ощущаться сегодня.
С падением советского режима и провозглашением независимости массового переименования урбанонимии столицы не произошло. В 1990-е гг. изменению подлежали лишь самые одиозные символы советской эпохи, не более десяти процентов от всех урбанонимов (Males 2014а: 121). Но поскольку все они находились в центре города, их изменение вызвало некоторое роптание, впрочем, уже через несколько лет многие забыли сложновыговариваемые имена вождей в пользу более звучных: Шелковичной (вместо Карла Либкнехта), Липской (вместо Розы Люксембург). Конечно же, не все переименования первых годов возрождённой Независимости были такими «садово-парковыми», в ходе переименования возвращались и более социально ориентированные названия (ул. Институтсткая, пл. Контрактовая, ул. Банковая). Преимущественно же возвращенные урбанонимы сами происходили от местной топонимики (Кловский спуск, ул. Жилянская, ул. Лютеранская), а в новых названиях переименованных улиц были увековечены выдающие украинские деятели (М. Грушевский, В. Антонович, Н. Терещенко). Поэтому к началу декоммунизации «в результате действия стратегий и приоритетов различных периодов, породившего волны переименований по существующей застройке, мы получаем постмодерное разнообразие» (Males 2014b: 29-30).
Учла ли разность и сложность городской территориальной общины и всего современного украинского общества волна нынешних переименований, предполагают ли её процедуры равноправие разных позиций? На этот вопрос сможем ответить, рассмотрев стратегии декоммунизации по результатам как анализа массива урбанонимии, так и текстов, порожденных этим процессом. Прежде уже предпринимались попытки осуществить классификацию стратегий «декоммунизирующих» переименований в разных городах Украины. В частности, Алексей Гнатюк, опираясь на данные 36-и крупнейших украинских городов, говорит о таких стратегиях, как возвращение исторических имён и присвоение новых названий, среди которых следует различать коммеморативные, топографические и поэтические (Gnatiuk 2018: 124).
В Киеве среди стратегий наименований последних лет -- как в, так и вне декоммунизации -- самыми популярными были возвращение досоветских названий, запечатление в урбанонимии местной топонимики, наименование в честь героев, так что в городе продолжает разрастаться «некрополь». Если в советском Киеве насчитывалось около 40% названий в честь конкретных личностей, то среди новых переименований -- таких половина.
Но не менее популярными стали так называемые «фруктово-ягодные названия» (улицы Виноградная, Грушевая, Малиновая, Медовая) -- каждое пятое предложение по переименованию. Эта стратегия ранее упоминалась относительно топонимики АР Крым (Semena 2010), она аналогична вышеописанной советской «географической» и подчеркивает всё те же черты: и массовость процесса, и инертность, и нежелание одну идеологию менять на другую, и отсутствие других вариантов. Уже эта схожесть дает повод не только иронизировать, но и критиковать данную ситуацию. Ведь спешка, уход от ответственности за избрание идеологического символичного, могут говорить о том же, но уже постсоветском опасении, поиске «безопасных» названий, и не столько об инициативе снизу, сколько о директивности. В то же время власти многих городов и сельских общин, ввиду нежелания менять советские названия или нежелания брать ответственность за эти изменения, не провели декоммунизацию в отведенные для этого сроки. Поскольку законодательство о декоммунизации предусматривало чёткие этапы и даты реализации, в таких случаях решение принимал Верховная Рада Украины на основании рекомендаций Украинского института национальной памяти (УИНП).
Причин пассивной деидеологизации много. Они другие, нежели мы могли бы предположить у советских чиновников. Некоторые из них всплывут при анализе ближнего «горячего» дискурса декоммунизации в узком значении, позиции в котором мы выделим, исходя из проводимых стратегий декоммунизации и реакции на неё.