«предложение по переименованию бульвара Давыдова на бульвар Некрасова вызвало огромное негодование и непонимание среди жителей Русановки!
просто привожу результаты голосования, за один день (с 01.10.2014 по 02.10.2014), в группе Русановка в фейсбуке (около 1000 членов группы)
Поддерживаете ли Вы возможное переименование бульвара Алексея Давыдова на:
переименовать на "Венецианский бульвар" - 37 голосов
переименовать на "Александра Давыдова" - 8 голосов
переименовать на "Бульвар Степана Бандеры" - 5 голосов
переименовать на "Виктора Некрасова" - 2 голоса переименовать на "Русановский бульвар" - 2 голоса другие варианты переименования - 4 голоса
группа закрытая, но доступ есть у депутатов Киевгорсовена Наталии Шульги и Олеся Маляревича как видите, идею с Виктором Некрасовым не поддерживает никто при этом, за то, чтобы оставить существующее название (Алексея Давыдова) было отдано 69 голосов»
В результате имеем случай не формального и не случайного, а весьма напряжённого голосования: «за» 356 и «против» 356. Итого было принято решение об отклонении предложенного названия. А так как советское название бульвара в честь Алексея Давыдова, советского партийного и хозяйственного деятеля высокого ранга, полностью подпадало под действие позже принятых законов, несмотря на все перипетии, переименование было обречено на завершение. Вместо него предложено и вынесено на новое рассмотрение и голосование название в честь композитора, автора официального гимна Киева «Як тебе не любити, Києве мій!» Игоря Шамо. Для этого измененный проект решения о переименовании данного бульвара был повторно вынесен на голосование, которое уже не вызвало такого ажиотажа: 160 «за», 59 «против» и 15 комментариев.
Комментариев к первому же голосованию было оставлено по сравнению с другими голосованиями такого рода среднее количество - 76, и они представили типичные для всех других голосований позиции. Первая и доминирующая позиция отрицала необходимость переименований в тяжёлые времена, да и поставила под сомнение саму значимость такой активности, предлагала расходы на переименование направить в другое русло. Другие пишущие высказывались за переименование, но с использованием абстрактных, лирических названий, считая их, по-видимому, нейтральными. Также для многих людей вполне приемлемо было старое название: они считают его «укоренённым» и упоминают объекты Киева, появившиеся во время пребывания А. Давыдова у власти. Их же немногочисленные оппоненты выступают за переименование, в том числе в честь В. Некрасова, но больше всё же акцентируют внимание на неприемлемости старого названия, так как с персоной А. Давыдова связана Куреневская трагедия (Nakhmanovich 2006). Они также пишут о проблемах и сомнительной ценности других его следов на карте города. Наконец, отдельные комментарии, отмечая значимость персоны В. Некрасова, предлагают назвать в его честь какую-то новую улицу на окраинах, или, наоборот, в центре Киева, где писатель и жил. Таким образом, видим, что основным посылом комментариев с разной степенью убедительности и эмоциональности был протест против изменений и/или их содержания. Основным маркером оппонентов переименования бульвара Давыдова в данной дискуссии был статус коренного киевлянина, самими себе присваивавшийся и отбиравшийся у других. Из этого всего следует, что дискурсивная позиция краеведческая («имперская старина») здесь доминирует, беря под опеку советское наследие.
Бросается в глаза то, как быстро консервируется в повседневности жителей урбанонимия: введенная только полстолетия назад, она уже кажется «старой», а потому «истинной». И без длительной, кропотливой актуализации в общегородском дискурсе нового названия, его связанности с местностью, разъяснения причин неуместности старого, поддержки общественности сложно достичь. Даже в, казалось бы, исключительном примере такой актуализации, как переименование части улицы Институтской в аллею Героев Небесной Сотни -- она была первая в ряду переименований через несколько месяцев после самих событий расстрела -- в одном из самых массовых общественных обсуждений (1614 «за» и 1032 «против», 472 «редакций и предложений») в комментариях видим те же аргументы противодействия изменениям.
Среди оставленных комментариев в ходе общественного обсуждения переименования бульвара Давыдова один был такой: Московский мост обязательно нужно переименовать. Что ж, последуем за ним и мы.
«Московский мост как враг Украины»
Когда речь заходит о символическом статусе объектов городской среды, или об их политической значимости, акцент, как правило, ставится на словах «символический» или «политический», а не на слове «объект». То есть мы заведомо склонны воспринимать городские объекты по большей части инструментально: либо как предметы борьбы различных групп интересов, либо как выразителей разных идеологических позиций внутри дискурсивного контекста города или страны. Далее мы рассматриваем один из важных инфраструктурных объектов города Киева «Пивничный мост» (Северный мост) как существенный источник политических противоречий, не сводящихся, однако, исключительно к вопросам борьбы за ресурсы и «правильный» символический статус (в контексте споров о названии). Кейс этого моста, до 2018 года называвшегося Московским, был выбран по той причине, что он стал одним из самых заметных в урбанонимическом дискурсе. В качестве эмпирической базы мы используем публикации в киевских городских и общенациональных медиа, освещающие ведущиеся вокруг бывшего Московского моста споры. Теоретическим основанием для такого рассмотрения нам послужит предложенная Бруно Латуром концепция «политики вещей» (Dingpolitik), противопоставленная традиционной «политике людей» или Realpolitik, а также более широкий концептуальный фон, связанный с переосмыслением отношений между человеческими и не-человеческими участниками социальной жизни (Latour 2005).
Ключевая идея, выраженная Латуром в понятии Dingpolitik, состоит в том, что границы политической сферы определяются не столько институциональными механизмами общественной активности и политического представительства граждан, сколько способностью тех или иных «предметов беспокойства» сосредотачивать вокруг себя общественное внимание. Если кратко, политика начинается там, где появляется объект, способный генерировать внимание и волнение общественности. В этой связи, попасть в центр политического разбирательства рискуют не только политики, чиновники и лидеры общественного мнения, но и любая вещь, в том числе и объект городской инфраструктуры -- мост, если он становится заметным источником некоторого рода проблем. Сама способность таких объектов «порождать вопросы и проблемы» не является их перманентной характеристикой, а всегда имеет свою историю, что позволяет ставить вопрос о «начале» и «конце» их политизации. Латур описывает 5 стадий политизации, через которые может пройти (или не пройти) тот или иной предмет беспокойства. Каждая из них предполагает своё особое понимание «политического» и позволяет вести речь об особых следствиях для общественной жизни. Таким образом, автор выстраивает своеобразный диапазон возможностей политизации объекта, который варьируется от ситуации «политическое-1» до ситуации «политическое-5».
Если кратко перечислить их, то порядок политизации будет следующий. Первой в списке идёт разработка инновационных проектов с планом их последующего внедрения в общественную жизнь. На этом этапе предметом беспокойства является сама инновация, её научная, техническая и экспертная проработка. Обеспокоенная публика состоит преимущественно из её создателей (учёных, инженеров, заказчиков
и других агентов инновации). Ключевые черты «политического-1»: новаторский характер и относительно узкий круг «обеспокоенных лиц», преимущественно состоящий из групп задействованных специалистов. Затем имеет место попытка внедрить инновацию в общественную жизнь, порождающая первые вспышки беспокойства со стороны разных «внешних» заинтересованных групп. Главные характеристики «политического-2»: резкий рост общественного внимания, появление проблемы в медиа, публичное обсуждение рисков. Следующий этап («политическое- 3») - артикуляция зародившейся в общественной жизни проблемы на официальном уровне. Объект попадает в центр публичной политики и провозглашается либо общенациональной/городской проблемой, либо объектом национального/городского достояния, требующим защиты или разбирательства. На следующем этапе («политическое-4») начинается работа институциональных механизмов демократии - открытая общественная полемика, отражающаяся на политических решениях властей, перевод дискуссии на специальные публичные площадки (Latour 2012: 249). Финальная стадия политизации связана с угасанием публичного внимания. Перевод вещи в статус само собой разумеющегося компонента общественной жизни, где она становится «частью ежедневной рутины административного менеджмента» (ibid.), однако со всегда существующим риском снова оказаться в центре внимания публики. Этот рутинный характер -- ключевая особенность «политического-5». Следует отметить, что эти стадии воспроизводят лишь некоторую логическую последовательность. В реальности же объекты политизации могут возвращаться с каждой стадии на предыдущую или перескакивать через одно или два звена.
Если вкратце представить в указанной логике историю моста в Киеве, то последовательность стадий политизации будет выглядеть следующим образом. Первая стадия длилась с 1968 по 1976 годы (разработка проекта моста, строительство, запуск). В рамках данной статьи нет возможности подробно обсуждать перипетии и контроверзы, вызывающие беспокойство участвующих сторон на данном этапе (Moskovskiy most... 2016). Обозначим лишь, что проект строительства действительно был инновационным, поскольку речь шла о создании первого в СССР вантового мостового перехода. В его создании в разном качестве участвовали группы инженеров и архитекторов из Киева и Москвы, речные службы Киева, Министерство транспорта Советского Союза и высокопоставленные чиновники УССР (включая Владимира Щербицкого) и др. Отметим также несколько таинственную историю с его названием, которое успело трижды смениться ещё до введения объекта в эксплуатацию. Сначала в проектах он фигурировал под названием «Пивничный», затем его хотели назвать «Мостом дружбы народов», однако за несколько дней до открытия объекта команде инженеров было сообщено «сверху», что мост получит название «Московский». Источник этого решения остался неизвестным даже для руководителя проекта, инженера Георгия Фуксы (Osipchuk 2006).
После введения моста в эксплуатацию его стали использовать в штатном режиме. Его переход из статуса «обыденного» объекта городской инфраструктуры в статус объекта публичного внимания происходил в первую очередь по причине его постоянно обсуждающейся высокой аварийности и плохой транспортной проходимости, в том числе на официальном уровне (Godik 2017). Анализ городских новостных сайтов показывает, что большая часть упоминаний Московского моста связана со случающимися там пробками и ДТП. Для снижения его аварийности государственными органами предпринимался целый ряд мер, включая религиозные обряды:
«Своеобразный подарок водителям ко Дню автомобилиста сделала столичная Госавтоинспекция. Она пригласила игумена Евстратия для освящения Московского моста» (Obozrevatel 2005).
Это свидетельствует о том, что политизация моста может осуществляться и осуществляется различными способами.
Однако окончательная политизация Пивничного моста началась с 2014-го года из-за его названия в свете вооруженной агрессии РФ. Первые свидетельства об использовании этого объекта киевской городской инфраструктуры в пространстве символического противостояния появились летом 2014 года, когда «Киевляне покрасили Московский мост в национальные цвета [...]. Проезжающие автомобилисты активно сигналили, приветствуя такую инициативу киевлян. Люди останавливались, подходили и предлагали взять 50-100 гривен в качестве вклада в расходные материалы» (Andreev 2014). Этот момент стал своеобразной точкой перехода в ситуацию «политического-3», когда функционирующий в рутинном режиме объект стал привлекать внимание общественности в связи с неактуальным ранее поводом -- его названием. В 2016 году данная ситуация была также принята во внимание комиссией по переименованию при КГГА, которая огласила намерение присвоить мосту имя его создателя Георгия Фуксы. Общим контекстом общественного внимания к этому вопросу стала вооруженная агрессия РФ. После инициированного УИНП переименования Московского проспекта в проспект Степана Бандеры на сайте КГГА стали появляться электронные петиции, призывающие изменить название Московского моста. Среди оглашённых предложений, помимо предложенного самой администрацией варианта, были озвучены и другие возможные названия. Среди них были представлены нейтральные географические (Пивничный, Черниговский, Деснянский, Троещинский), нейтральные политические (мост Соборности), радикальные (мост Степана Бандеры) и даже шуточные (мост Тома и Джерри).
Переход политизации в четвертую стадию, если следовать логике Латура, возможен лишь в случае развитых институтов гражданского общества и понятных механизмов его воздействия на принятие управленческих решений, когда лидеры общественного мнения перенимают повестку у чиновников и политиков, вступая с ними в полемику и перераспределяя места формирования политической повестки. В целом, проходящая в Украине кампания по декоммунизации (и деколонизации) общественного пространства нередко подвергается критике именно ввиду отсутствия развёрнутых общественных обсуждений данной проблематики, когда списки новых топонимов утверждаются без консультации с жителями соответствующих улиц, районов и населённых пунктов. Однако в случае бывшего Московского моста можно вспомнить публичную дискуссию с тематическим названием «Московский мост -- враг Украины?» (Molyar et al. 2016), которая состоялась 2 августа 2016 года в Украинском кризисном медиа-центре. Во время этого разговора ряд экспертов представили несколько альтернативных стратегий принятия решений насчёт переименования моста и других городских объектов. Сложно говорить о том, насколько значительным было это событие для формирования решения городских властей, поскольку оглашённые намерения по его переименованию в мост им. Фуксы не увенчались успехом (Gricenko & Kasyanova 2016), но в 2018 году мост получил нынешее достаточно нейтральное название «Пивничный», т.е. Северный.
Аналогичная ситуация случилась с Московским проспектом и Московской площадью, в отношении которых, однако, были применены разные топонимические стратегии. Если проспект был выведен на новый виток политизации за счёт присвоения ему имени Степана Бандеры, то площадь была изъята из контекста широких исторических и политических дискуссий за счёт её переименования в Демеевскую. (См. также комментарий общественному радио тогдашнего главы УИНП В. Вятровича (V'yatrovich 2016)).
Можно сказать, что повседневное функционирование Пивничного моста с момента его появления, осуществлялось в режиме «политического-5». Стоит остановиться на нём подробнее. Его Латур связывает с разработанной Мишелем Фуко идеей «правительности» и трактует её так: «институты, которые с виду кажутся совершенно аполитичными в своей бесшумности, обыденности, рутинизированности, превратным образом представляют важнейший аспект того, что мы называем совместной жизнью, хотя из-за них никто не скандалит, и они вряд ли выведут конгрессменов из парламентской спячки» (Latour 2012: 250). Так топоним «Московский(-ая)» мост/проспект/площадь/улица длительное время репрезентировал политический центр Советского Союза на территории Киева, что в условиях политического господства Москвы не могло не вызывать соответствующих политических импликаций по поводу субординации между метрополией и подчиненной ей столицей «одной из советских республик». Этот топоним по своему символическому статусу явно не был эквивалентом Киевского вокзала или Киевской улицы в Москве, поскольку символически воспроизводил асимметрию между политическим центром и периферией в СССР. Тем не менее, такой способ «негласного» присутствия политики в жизни пользователей Московского моста длительное время не становился проблемой.