Периферия по Роккану являет собой полную противоположность центру: ограниченные возможности местных чиновников, невозможность защитить себя от внешних угроз, слабая экономика и фрагментированная культура. Эти недостатки ставят периферии в зависимость от одного или нескольких центров, по меньшей мере, в одной из трех областей, о которых говорилось выше. «На примере норвежских коммун С. Роккан разделял периферии по социально-экономическим критериям на дальние, умеренные и не-периферии».
Через экономические, культурные и военно-административные области Роккан описывает и отношения между центром и периферией. Центр передает периферии товары, инвестиции, субсидии, культурные нормы, стиль жизни, политическими механизмами разрешает конфликты. На все эти операции оказывают влияние физическое расстояние периферии от центра, другие географические и инфраструктурные факторы, а также культурная и этническая гомогенность территории.
Таким образом, с позиции модели «центр-периферия», инвестиционное развитие территории предопределено ее статусным положением, связанным с концентрации необходимых властных ресурсов на территории центра и их нехватки на территории периферии. Центр получает свой статус не сразу, а в процессе эволюционного развития.
Причины появления территорий с разным уровнем инвестиционного развития могут быть объяснены с позиций теорий новой экономической географии. Появление данного научного направления связано с работами П. Кругмана, А. Венаблеса и М. Фуджиты. Помимо географических и экономических факторов значение приобретают изменения в структуре общества: демографические сдвиги, миграция. В основном модели этого направления теоретические, а их доказательство осуществляется путем использования математических методов.
Известный американский экономист и один из первых теоретиков новой экономической географии П. Кругман еще в 1991 году говорил о воздействии на региональную экономику естественных факторов, в основном объясняемые географическим положением территории. Факторы «первой природы» ("first nature"), связаны с наличием природных ресурсов и экспортного потенциала. Факторы «второй природы» ("second nature") определены в основном через наличие крупных рынков сбыта, состояние инфраструктуры и воздействием агломерационного эффекта.
В российских регионах факторы первой природы, такие как существенные запасы углеводородных ресурсов и наличие экспортного потенциала оказывают сильное влияние на привлечение инвестиций. Экспортный потенциал здесь проявляется в нескольких формах. Во-первых, территория может производить продукцию, обладающую высоким спросом за рубежом. В российском случае таким преимуществом обладают «нефтяные» и «металлургические» регионы. Во-вторых, регион может обладать выгодным географическим положением вблизи мировых торговых путей, как, например, Приморский край.
Среди факторов второй природы значение для российских региональных экономик приобретает агломерационный эффект. Известный экономист Наталья Зубаревич определяет его, как эффект концентрации населения в городах, что обеспечивает для частного сектора экономию за счет масштаба и увеличивает разнообразие видов деятельности. Впрочем, влияние агломерационного эффекта на российские города, за исключением Москвы и Санкт-Петербурга, довольно ограниченно: центры экономически слабых регионов малопривлекательны для инвестора, не смотря на то, сколько населения там проживает.
Частный сектор стремится размещать производство вблизи от основных рынков сбыта продукции. П. Кругман объясняет это явление как «эффект домашнего рынка» ("home market" effects). Концентрируя производство в одном месте, можно реализовать эффект масштаба, а за счет размещения рядом с большим рынком минимизируются транспортные издержки. Для регионов, находящихся недалеко от городов федерального значения это может стать еще одним конкурентным преимуществом в привлечении инвестиций.
С эффектом масштаба связана пространственная модель «ядро-периферия» П. Кругмана, в которой «предполагается существование в двух регионах двух видов производств: сельское хозяйство (сектор с постоянной экономией от масштаба, размещающийся в пространстве каждого региона) и промышленность (сектор с возрастающей экономией от масштаба, который может быть расположен в любом регионе)». Сельскохозяйственная периферия должна охватывать максимальное пространство плодородных земель, чтобы производство выходило на безубыточность. Население периферии немобильно. Допущения в модели Кругмана предполагают, что для крестьянина нет особой разницы, где работать. Его заработная плата и условия труда окажутся приблизительно одними и теми же, поскольку сельскохозяйственная продукция пользуется одинаковым спросом, а потребность в рабочей силе для данного вида производства ограничена. С промышленным «ядром» все наоборот. Высокоэластичное производство требует больших затрат, которые можно отбить путем концентрации промышленных мощностей, о чем говорилось в «эффекте домашнего рынка». Население «ядра» достаточно мобильно. Квалифицированные рабочие кадры стекаются в крупные промышленные центры, которые могут платить реальную заработную плату выше, поскольку имеют высокий спрос на свою продукцию от городских жителей (он в модели зависит от количества занятых в производстве рабочих) и нивелировали транспортные издержки.
Еще одна модель новой экономической географии, которую можно использовать для определения причин инвестиционного неравенства - модель Филиппа Мартина (Philippe Martin) и Кэрол Энн Роджерс (Carol Ann Rogers). В описании своей модели авторы отмечают возросшую значимость качественной инфраструктуры. Логично, что «наличие удобной и современной инфраструктуры часто играет решающую роль для принятия решения о размещении производства на территории региона». При этом Ф. Мартин и К. Роджерс используют весьма широкое понятие public infrastructure, которое включает в себя не только площадь и качество автомобильных и железных дорог, но и такие вещи, как соблюдение законов и уровень преступности. Модель подтверждает, что разница в качестве public infrastructure является одной из причин неравенства северных и южных стран Европейского Союза в середине 1990-х годов.
Развитие моделей новой экономической географии осуществляется также за счет «рассмотрения различных вариантов миграционного поведения субъектов агломерационного процесса». Модель Т. Мори (T. Mori) и А. Туррини (A. Turrini) показывает связь концентрации наиболее образованных и квалифицированных работников в экономически развитых регионах и городских агломерациях, в то время как низкоквалифицированные работники чаще встречаются в регионах с низким уровнем доходов. Люди низкой рабочей квалификации не могут выдержать жесткую конкуренцию в богатых районах и крупных городах. Напротив, работники высокой квалификации будут искать работу в тех местах, где они могут в полной мере реализовать свой потенциал и получать большую заработную плату. Здесь имеется допущение, что квалифицированные рабочие задействуются, в основном, в более сложных производствах, размещение которых требует от предпринимателей больших инвестиций. Как показывает Е. Хелпман (Helpman), главным препятствием для перемещения квалифицированной рабочей силы является недостаточное количество жилья. Поэтому, для региона важно сохранять достаточно высокие темпы строительства жилых домов, чтобы удовлетворить потребности квалифицированных мигрантов, что в свою очередь позволяет частному сектору размещать в регионе новые производства.
Экономическое положение территории определяется объективными факторами. Но каким образом демократия становится возможной за счет влияния экономики?
Первым на эту зависимость указал один из выдающихся политических социологов С. Липсет. Сравнив существующие в его время страны Европы, Латинской Америки, США и Канаду, ученый обнаружил, что «для более демократических стран в каждом случае средний уровень благосостояния, степень индустриализации и урбанизации, а также уровень образования оказываются намного выше». Благосостояние по Липсету собирается из следующих индексов: доход на душу населения, количество жителей на один автомобиль, число врачей на тысячу человек и количество радиоприемников, телефонов и газет на тысячу жителей. Индустриализация включает показатели доли мужчин, занятых в сельском хозяйстве и добыче угля на душу населения. Более поздние исследования подтверждали наличие связи. В 1985 году К. Боллен и Р. Джекман обнаружили, что «уровень экономического развития оказывает ярко выраженное воздействие на политическую демократию», а доминантной экономической переменной указывался уровень ВНП страны.
Ряд ученых, в том числе С. Хантингтон, отмечали, что инвестиционный рост и экономическое развитие на демократизацию могут влиять опосредованно. Они приводят к росту численности образованного среднего класса, которому свойственны настроения гражданственной культуре и который в нужный момент может выступить в поддержку демократизации. Р. Инглхарт и К. Вельцель утверждают, что экономическое благополучие является залогом жизненной защищенности человека и началом ценностных изменений, которые выводят на первый план ценности самовыражения. «Распространение ценностей самовыражения побуждает людей требовать создания институтов, позволяющих им действовать в соответствии с собственным выбором», а именно демократических институтов.
К началу нулевых годов доводы о влиянии экономических
факторов на демократизацию поутихли, но отдельные авторы все еще пытались
доказать данный тезис. Так, Карлес Бош и Сьюзен Стоукс (Carles Boix, Susan Stokes) обосновывают успешную
демократизацию Чили высоким уровнем ВВП на душу населения. В логике авторов
борьба за демократию хотя и требует больших затрат от заинтересованных акторов,
но сохранение авторитарного режима для них еще хуже. В итоге, при нежелании
авторитарного лидера проводить выборы, сторонники демократизации имеют больше
стимулов для борьбы, чем за сохранение статуса-кво.
Критика позиций модернизационных теорий сводится к тому, что существование в мире недемократических, но экономически обеспеченных государств, вроде нефтяных монархий Ближнего Востока противоречит идеям политической модернизации о влиянии экономических факторов на демократизацию. Д. Растоу также приводит пример демократических США 1820 г., Франции 1870 г. и Швеции 1890 г., которые «вне всякого сомнения, не прошли бы тест по какому-нибудь из показателей, касающихся уровня урбанизации или дохода на душу населения». Р. Даль добавлял к вышесказанному, что экономический рост повышает уровень жизни населения и сводит к минимуму социальные и политические противоречия. Возможность производства большего количества ресурсов позволяет удовлетворить потребности основных экономических и политических акторов. Все это позволяет демократии «выдержать испытание временем», однако прямой взаимосвязи между экономическим развитием и политическим режимом, по мнению Р. Даля, не существует.
Подход о влиянии действий политических акторов на социальные изменения не ставит в прямую зависимость демократии от экономических показателей. Согласно теории неоинституционализма рационального выбора формальные и неформальные институты государства и общества создаются представителями региональных политических элит в результате торга или доминирования одного из акторов. Демократические институты создаются благодаря консенсусу политических элит. Этот факт увеличивает шансы на их принятие большей частью населения и более быстрой консолидацией демократии. Действия политических акторов по созданию открытых демократических институтов способствуют развитию как общества в целом, так и экономическому росту и росту инвестиций в частности.
Аргументы в поддержку этого тезиса собрали в своей статье Адам Пшеворский и Фернандо Лимонджи (Adam Przeworski, Fernando Limongi). Важный для нашего исследования тезис состоит в том, что авторитарные лидеры не создают условий для защиты частной собственности. Это лишает такие режимы необходимых для роста частных инвестиций. Противоположной точки зрения придерживается Ваман Рао (Vaman Rao). По его мнению, частные инвестиции на экономический рост не оказывают влияние. А авторитарные режимы, имеют преимущество, поскольку железной рукой контролируют ресурсы и могут направлять их в необходимые для роста сектора экономики, без давления со стороны. Проблема такого вывода одна, но существенная - авторитарный лидер или правительство должны руководствоваться стратегией долгосрочного планирования и действовать в интересах государства, а не в своих собственных. Каким образом достигается такой результат ни В. Рао, ни его сторонники не объясняют.
Эмпирический анализ, проведенный Робертом Барро (Robert Barro) в отношении 100 государств в период с 1960 по 1990 гг., показал положительную корреляцию между темпами роста ВВП и отдельными факторами: наличием свободного рынка, небольших государственных расходов и высоким уровнем человеческого капитала, но влияние ВВП на демократию оказалась слабо отрицательной. Результаты исследования предполагают, что большие темпы роста ВВП будут наблюдаться в тех государствах, которые только становятся на пути внедрения политических свобод. В дальнейшем влияние демократизации на экономический рост ослабевает. Кроме того Р. Барро подтвердил положительное влияние на демократию таких показателей как ВВП на душу населения, средняя продолжительность жизни населения и уровень образования.
В. Полтерович и В. Попов в своем исследовании пришли к выводу, что одной демократизации для роста мало. Они справедливо замечают, что в ходе демократизации государств «третий волны» многих из них столкнулись с трудностями соблюдения верховенства права, что имеет свое отражение, в частности, в показателях уровня коррупции. Страны с низким уровнем поддержания законности и правопорядка не могут осуществить эффективную макроэкономическую политику и не в состоянии устранить перераспределение в пользу неэффективных предприятий. Все это в итоге отражается на темпах роста инвестиций.
С помощью мета-анализа Христос Доусолиакос и Мехмет Улубасоглу (Hristos Doucouliagos, Mehmet Ulubasoglu) проанализировали данные, полученные в 81 исследовательской работе о связи демократии и экономического роста. Оказалось, что региональный фактор тоже играет свою роль: наибольшая связь присутствует в странах Латинской Америки, тогда как наименьшая - в Азии. Демократия оказывает влияние на снижение социального расслоения, инфляции и политической нестабильности. Прямого воздействия демократии на экономический рост замечено не было: прямое воздействие оказывает степень экономической свободы, которая в свою очередь связана с инвестициями.
В одном из недавних препринтов коллектив авторов во главе с экономистом Дароном Аджемоглу (Daron Acemoglu) пытается доказать непосредственное влияние демократии на экономический рост. Изучив данные с 1960 по 2010 гг., они пришли к выводу о том, что страна, которая совершает переход к демократии, получит в долгосрочной перспективе на 20 процентов более высокий ВВП на душу населения, чем в той ситуации, когда режим не изменяется. Имеются также некоторые доказательства, что демократия в большей степени способствует росту ВВП в странах с высоким уровнем образования.
Для большинства отечественных исследователей процесс формирования региональных политических режимов также связан с взаимодействием политических акторов и созданием формальных и неформальных институтов. Это предполагает и опора на классическое определение политического режима Г. О’Доннелла и Ф. Шмиттера, как совокупности «явных и скрытых моделей, которые определяют формы и каналы доступа к ведущим правительственным постам, а также характеристик акторов и используемых ими стратегий». При этом отмечается, что оценка политических режимов на субнациональном уровне имеет свои особенности. Она складывается из особенностей политического пространства региона, специфики региональной политической элиты. Важно также отметить, что существование полностью обособленных от государственной политики региональных режимов представляется невозможным даже в федеративных государствах.
Попытки описания и классификации региональных режимов начала 2000-х годов предпринимались В.Я. Гельманом. С его точки зрения, политическая трансформация в 1990-е привела к формированию нескольких видов политических режимов: авторитарному (Москва, Калмыкия, Татарстан), гибридному режиму (Омская и Томская области), началу демократизации (Удмуртия, Свердловская область). Причины консолидации того или иного регионального режима, опять же, объясняются в духе неоинституционализма рационального выбора: наличие или отсутствие доминирующих акторов, выбор в пользу силовых или компромиссных стратегий управления, доминирование формальных или неформальных институтов.
Несколько иной подход предлагает В.Д. Нечаев. По его мнению, сильное влияние на формирование региональных режимов оказало взаимодействие различных элитных групп в процессе составления и принятия конституций и уставов регионов в 1993 - 1997 гг., т.е. формальных институтов. В результате для одних регионов был характерен относительно большой объём полномочий парламента, а для других - явное преобладание исполнительной власти над законодательной.