Материал: Этюды о жизни и криминологическом творчестве

127

ный дефиниционный признак не «выхолащивает» сущность социальноюридического явления, «не выплескивает ребенка», а передает смысл полной сущности преступности. Что, считаю, важно иметь в виду, преподавая эту криминологическую материю студентам.

Привлекает интерес авторская жизнеутверждающая мысль о том, что в постиндустриальном обществе не будет преступности. Останутся только бытовые эксцессы, но «они, отдельные эксцессы – будут подчиняться закономерностям причинного механизма преступного поведения, несмотря на то, что не будет ни преступности, ни преступления». Оказывается, не надо ждать постиндустриального общества, чтобы сбылась мечта, зародившаяся еще в светлых головах социал-утопистов, – о беспреступном обществе. Это возможно и сегодня на примере («былой») преступности: политических преступников в России нет, а закономерности причинного механизма (политически) преступного поведения действуют, но подчиняют они лишь «отдельные эксцессы». И сегодня такое возможно исключительно по политической воле. Все это было бы смешно, когда бы ни было так грустно.

Однако я разделяю убеждение Олега Викторовича относительно того, что преступность, «в принципе… в необозримом будущем можно ликвидировать». Я просто верю (а вера не нуждается в аргументах) в это необозримое будущее. Всему приходит конец. Кстати, и обозримому будущему тоже.

Завершая свои скромные заметки по поводу в целом замечательной книги проф. О. В. Старкова, вспомнил и я, но другие слова В. И. Ленина – о том, что лучший способ отметить праздник (в данном контексте – выход в свет рецензируемого учебника) – это сосредоточить внимание на недостатках. Только в данном случае речь – не о недостатках, а о единстве противоположных позиций.

Выше я говорил о дискуссионном характере многих положений учебника, что, безусловно, добавляет авторитетной весомости в криминологической литературе. Но вместе с этим меня не покидают сомнения в том, что явно имеется, и немалая доля, вероятности того, что ожидания дискуссий в

128

студенческих аудиториях могут оказаться маловероятными. Причиной тому мне видится множество «тяжеловесных» определений понятий, оборотов речи.

Например, в главе 4 дается определение понятий «преступность», «преступное поведение», «преступление» и рассматривается их сходство, различие, соотношение. Читаю: «…Преступное поведение может существовать вне преступности. А преступность не может и не потому, что преступность и преступное поведение – явления взаимозависимые. Скорее всего – наоборот». Думаю, студенту понять эту мысль будет непросто. Кстати, сам я так и не понял.

Попробую подискутировать с автором. И сразу же прошу обратить внимание читателя именно на дискуссионном характере моих рассуждений и не сводить их к терминологическому спору. По убеждению автора, как я уже упоминал выше, преступность «безличностное» явление. Кстати, опять-таки «бесчеловечное» – было бы в данном контексте точнее. С одной стороны, это так. Абстрагирование – это, как известно, процесс мыслительного отвлечения от некоторых признаков, с целью лучшего познания преступности в данном случае на уровне общего. Хотя преступность рассматривается и на уровне частного, т. е. как интегрированное свойство деяния, предусмотренного Уголовным кодексом РФ (например, ст. ст. 3, 9, 10). Так, ч. 1 ст. 5 УК РФ «Принцип законности» предусматривает: «Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются настоящим Кодексом». Кодексом, вспомним, определяются, и деяния, не содержащие преступность. Я имею в виду известную главу 8 УК РФ, в которой определены критерии-обстоятельства, исключающие преступность деяния.

Но вернемся к ч. 1 ст. 5 УК РФ и обратим внимание на определение преступности, как уголовно-правовые последствия. Иными словами, это ни что иное, как внешняя, «безличностная» сторона преступления, деяние. Однако в то же время эти последствия и есть результат личностной деятельности или даже бездеятельности, что, как утверждает сам автор, «неотделимо

129

от определенного лица». Эту деятельность (бездеятельность) реализует, главным образом, мотивационный механизм, что, как известно, относится к внутренней стороне преступления. А, если преступность – это явление, «проявляющееся…(в частности – авт.) в неоднородной массе преступлений», то, следовательно, она проявляется в личностях – преступника и жертвы преступления (в случаях, когда это имеет место). И мне кажется даже ущербным такое «выдавливание» личностного из преступности, хотя этот процесс в методологическим отношении защищен безупречно.

Какой же смысл имеет предлагаемая замена дефиниционного признака «безличностное» другим признаком – «целостное». По-моему, это более точный признак абстрактного. Он акцентирует внимание не на «выплеснутого ребенка», а на системность. В данном случае я исхожу из дидактических интересов и снимаю излишнюю проблемность учебного материала, упрощая его усвоение (не теряя смысла), например, учащимся юридического колледжа или студентом – будущим бакалавром. При этом я бы более просто и доходчиво формулировал дефиницию понятия преступности.

Но Олег Викторович формулирует не дефиницию определения, а именно определение. Дело в том, что в современной науке термины «определение» и «дефиниция» не рассматриваются как синонимы. Определение – это логическая операция, мыслительный процесс, в котором широко раскрывается содержание понятия. Что я и усматриваю, например, в определении понятия преступности. Оно, образно говоря, «застыло» на той мыслительной стадии, которая вписана мыслителем в текст. Но в результате определения формулируется в сжатой и явной (четкой, видимой, открытой) форме основное содержание (квинтэссенция) понятия, или дефиниция. По сути, любой словарь

– это словарь дефиниций, или сжатых понятий. У автора сжатость как-то не уживается с широтой и глубиной мысли, которой он пытается охватить видимое ему явление и соответствующую научную категорию. Таков авторский подход и соответствующий стиль.

130

У Олега Викторовича, как я представляю, явно «монографический» подход к выбору дефиниционных признаков. Отсюда и «тяжеловесные» определения и суждения, которые больше подходят даже не столько для студентов, обучающихся по магистерской программе, сколько – для соискателей ученой степени.

В связи с этим я, полагаю, необходимо особенно щепетильно обращаться с такой научной материей, как методология. Например, мне представляется не совсем удачной интерпретация автором былинной картины В. М. Васнецова «Витязь на распутье» в разъяснении соотношения методологии и методики, причем, в беглом знакомстве обучающегося с методом криминологии. «Налево пойдешь», «направо пойдешь»… т. е. «то направление, куда пойдет богатырь, и есть методология, а как он «пойдет» – на коне поскачет, пешком, ползком., на ковре-самолете полетит, под землей проберется (хотя по сюжету богатырю суждено было только «ехати»)…, – это и есть методика».

Но в данном метафористичном сюжете я не нахожу (да простит меня великодушный автор) ни методики, ни методологии. Есть три заданных направления, и несколько гипотетических способов движения. А методика, или технология, которая призвана обеспечивать реализацию метода, или в данном случае способа движения (например, как на коне преодолевать различные преграды, с какой скоростью и как эту скорость обеспечить и т. п.), отсутствует. Тем более, ничто не напоминает о методологии как учении о методе.

При всем, при этом я одобрительно отношусь к метафористичности, иллюстративности дидактических приемов автора. Это обеспечивает их доходчивость в усвоении. Сам увлекаюсь этим. И полагаю, что тему методологии в учебной дисциплине и соответственно в учебнике следует раскрывать глубже, но проще, ориентируясь на студенческую аудиторию, из которой вскоре выйдут будущие правоведы-практики. Им нужна «предметная» методология – во-первых, как способ осознания сложности и особенностей позна-