На наш взгляд, здесь Булгаков во многих сущностных чертах является предшественником экзистенциальной прозы абсурда - прежде всего, французов Альбера Камю и Жана Поля Сартра - в мастерском изображении трагедий истории и ее переломных моментов, которые воспринимаются автором через призму страданий и переживаний отдельного человека: «Цейс галлюцинирует! Холм, а на холме, на самой вершине, - венский стул! Кругом пустыня! Кто на гору затащил стул? Зачем??..» [2, с. 439].
Трагическую летопись войн и потрясений в Отечестве Булгаков читал через судьбу обыкновенного русского человека, которому не было места в утопическом проекте коммунистического будущего. Талантливый В.В. Маяковский, волею судеб ставший главным литературным противником Булгакова, в поэме «Владимир Ильич Ленин» провозглашал: «Единица - вздор! Единица - ноль!». Булгаков, напротив, своеобразно продолжал магистральные идеи Ф.М. Достоевского, который в романе «Братья Карамазовы» устами Ивана Карамазова говорил о недопустимости каких бы то ни было насильственных катаклизмов и преобразований в обществе, если эти все эти преобразования связаны со слезинкой хотя бы одного ребенка! Благими намерениями вымощена дорога в ад, а счастье всех людей нельзя построить на страдании индивидов.
Обаятельный мошенник Милославский, который очень похож на знаменитого Остапа Бендера, уверенно провозглашает: «Миллиону нравится, а мне не нравится. Нету мне применения здесь!» [4, с. 408]. Вот так Милославский оценил «блаженство» - коммунистический рай, где оказался с помощью машины времени. А ведь именно о таком коммунистическом парадизе, где будет реализован великий принцип «От каждого по способностям, каждому - по потребностям» мечтали в те годы миллионы людей!.. Но умные люди, знавшие историю и психологию, прекрасно понимали, что способностей у индивида, даже именующего себя «творческим интеллигентом», может вообще никаких не быть, а потребностей - «планов громадье», как выражался В.В. Маяковский.
Революция создала новый мир, который многим казался неким зазеркальем. И часто отдельный человек, не желавший вливаться в наполненные энтузиазмом массы, не хотел мириться с тем миром кривых зеркал, в котором он оказался. История всех революций, прежде всего Французской 1789-1794 гг. и Октябрьской свидетельствует, что именно в переломное революционное время происходит страшное искажение самой человеческой природы. Булгаков увязывает историософские размышления с философско-антропологическими, этическими и аксиологическими раздумьями, создавая художественными средствами синкретичную концепцию, которая базируется на своеобразной социально-философской антропологии.
Кровавая революционная эпоха разрушает и доводит до нигилистического абсурда саму человеческую сущность. В пьесе «Бег» трусливый интеллигент Голубков от страха перед пытками контрразведчиков предает возлюбленную Серафиму, от которой уже отрекся муж Корзухин. Генерал Хлудов превращается в палача, а генерал Чарнота оказывается по документам беременной женщиной. Мужчины утрачивают мужество и способны лишь робко укорять «торжествующих хамов».
Как и многие талантливые люди, Булгаков понимал, что произошедшая революция изменила страшным образом саму природу человека, в том числе коренным образом деформировала социальные роли индивидов. Нечто подобное происходит сейчас в западном мире, когда демоны политкорректности и толерантности осуществили гендерную революцию. Во время коренных социальных преобразований мужчины часто утрачивают силу, мужество и рыцарское отношение к женщине, а женщины приобретают властность и жестокость, ибо самой исторической эпохой оказываются принужденными заботиться о своей судьбе самостоятельно.
Но ужаснее всего в русской революции было для Булгакова то обстоятельство, что социальное зло одержало победу и над биологическим началом. Люди, находившиеся под гипнозом прекраснодушных идей о светлом будущем, готовы были принести в жертву даже своих близких ради скорейшего торжества социальной справедливости. К. Маркс недаром писал в статье «К критике гегелевской философии права» (1844 год), что «теория становится материальной силой, как только она овладевает массами» [22, с. 234]. У нас в годы революции и Гражданской войны отец порой убивал своих сыновей, брат совершал каинов грех, а сын предавал и отдавал на заклание отца. Причем все это одобрялось и поощрялось новой властью. Борьба за мифические идеи уничтожала в человеке подлинно человеческую составляющую. Недаром в 1931 году Осип Мандельштам напишет стихотворение «Век-волкодав». Этот век приводит всех людей к общему знаменателю, а сопротивляющихся - безжалостно давит. Такова неутешительная мысль Булгакова.
Социальное принижает и аннигилирует индивидуальное в переломную историческую эпоху, но подлинная индивидуальность всячески противится этому. В рассказе «Необыкновенные приключения доктора» главный герой - ученый, мыслящий книжными категориями. Но в момент приближающейся гибели он думает отнюдь не о светлых манящих перспективах мировой революции, а том, «кому достанется записная книжка»[6, с. 286]. Творец романа о Христе - Мастер из «закатного романа» - также отнюдь не боец, а гениальный художник. Ведь каждый должен отстаивать собственную индивидуальность и оставаться самим собой. Видимо, именно Мастер из всей вереницы героев Булгакова в большей степени стремится остаться самим собой. В переломную историческую эпоху он предстает олицетворением огромной, вселенской силы и, с другой стороны, беззащитной слабости творчества. Философ Валериан Муравьев (1885-1932) сказал об этом так: «Творчество - наивысшее понятие. Выше идеи творчества нет ничего, и творчество всему предшествует и все включает… И жизнь человека, и всякое его действие могут быть сведены к творчеству» [19, с. 113].
Однако, любой художник и творец является, прежде всего, человеком, который - в отличие от большинства людей - воспринимает все обостренно в меняющейся социальной реальности. Такие индивидуальности чувствуют себя особенно неуютно в годы социальных преобразований. Русский человек, способный думать самостоятельно, а не чуждыми идеологическими штампами, оказался вопреки своей воле брошенным в торнадо исторических событий. Именно такой человек выдвигается Булгаковым в качестве нормыв его целостной философской концепции. Писатель внимательно исследует коллизию «человек и время социальных катаклизмов». Булгаков уделяет особое внимание судьбе человека, который просто защищает свое право остаться в живых и не исчезнуть бесследно в волнах исторической смуты. В изучении именно этого страстного желания жить отразилась мировоззренческая установка самого М.А. Булгакова, который стремился к активному противостоянию социальной деструкции.
Молодой Булгаков в 1921 году, в письме к матери от 17 ноября, высказался вполне определенно, рассказывая о сложностях существования в Москве: «Вне такой жизни жить нельзя, иначе погибнешь. В числе погибших быть не желаю» [10, с. 38]. Эти слова молодого врача и литератора могли бы повторить не только многие персонажи Михаила Булгакова, но его друзья и ровесники. Не герой, а простой думающий русский человек вступает в схватку с историей, но требования его невелики. Это - отнюдь не мировая революция и всеобщее счастье, а лишь «в 3 года восстановить норму - квартиру, одежду, пищу и книги» [10, с. 39].
В своих юношеских произведениях М.А. Булгаков показывает многоцветную и полифоничную драму противостояния человека жестокой социальной реальности. Причем делает это не без оттенка самоиронии и даже лирической нотки по отношению к житейским трудностям. В таких вещах, как «Трактат о жилище» или «Записки на манжетах», писатель делает это как человек, который сам лишь недавно избежал объятий смерти и теперь может даже отстраненно иронизировать по поводу миновавшей его угрозой небытия. Но в более зрелых произведениях Булгакова трагическое столкновение человека с чуждой ему социальной реальностью становится намного губительнее и мрачнее.
Поразительно современными предстают перед русским образованным читателем начала XXI века строки из «Записок на манжетах», которые живописуют плачевное положение интеллектуалов, безжалостно уничтожаемых властью: «Голодный, поздним вечером иду в темноте по лужам. Все заколочено! На ногах обрывки носков и рваные ботинки. Неба нет. Вместо него висит огромная портянка. Отчаяньем я пьян… На голове у меня кепка. Цилиндр мой я с голодухи на базар снес. Купили добрые люди и парашу из него сделали. Но сердце и мозг не понесу на базар, хоть издохну» [11, с. 229]
Россия за ХХ столетие пережила целый ряд политических катаклизмов, вызвавших экзистенциальные катастрофы. Разрушение привычной человеческой среды обитания представляется Булгакову одним из самых ужасных и необратимых последствий русской революции. Поэтому писатель говорит в рассказе «Сорок сороков» о жизни в Москве 1921 года с нескрываемой горечью: «Возможно, это были героические времена, но это были голые времена» [5, с. 275]. В повести «Ханский огонь», написанной в 1924 году, которую литературоведы считают «самой историчной» [23, с. 16] у Булгакова, писатель буквально опредметит идею «голого человека», которого таковым сделали вихри исторических бурь. Для этого он помещает среди посетителей вновь созданного музея - барской усадьбы «Ханская ставка» - весьма колоритную личность. Писатель описал ее так: «Немолодой человек лет сорока… совершенно голый, если не считать коротеньких бледно-кофейных штанишек, не доходивших до колен и перетянутых на животе ремнем с бляхой «1-ое реальное училище», да еще пенсне на носу, склеенное фиолетовым сургучом. Коричневая застарелая сыпь покрывала сутуловатую спину голого человека, а ноги у него были разные - правая тоще левой, и обе разрисованы на голенях узловатыми венами» [3, с. 384]. Как в революцию, так и в современную эпоху, разрушение жизненного мира интеллектуалов было начато через упрощение и аннигиляцию привычного modus vivendi и оказалось нацеленным, в конечном итоге, на распад мыслящей и тонко чувствующей личности. Ныне этот процесс приобрел необратимый характер.
Булгаков в своих произведениях не только живописал настоящее и обращался к прошлому, но и пытался заглянуть в будущее на страницах своих фантастических пьес, повестей и рассказов. Всякое обращение к будущему всегда в определенной степени мере выступает как критика настоящего. Вспомним, как А. С. Пушкин с оттенком грусти однажды сказал: «Сердце в будущем живет, настоящее уныло». Но у Михаила Булгакова взор в будущее чаще всего приобретает эсхатологический оттенок. Как и к фантастическим романам Герберта Уэллса, к утопиям Булгакова, видимо, необходимо приложить приставку «анти». Его произведения живописуют вовсе не пришествие желанного «золотого века» в истории человечества, а социальные катаклизмы, страдания и смерть людей. Намеренно или нет, но писатель, видимо, хочет донести до читателя главную мысль: этот насквозь греховный и прогнивший мир вполне заслуживает Страшного суда. Вполне закономерно, что в его произведениях в избытке хватает светопреставлений, природных катастроф и социальных катаклизмов. Некогда А.Ф. Лосев в уже упоминавшейся авторами статье «Русская философия» выделил в качестве характерной черты русского философствования «апокалиптическую напряженность»[21,c.15]. Эту напряженность вдумчивый читатель может почувствовать и на страницах произведений М.А. Булгакова, содержащих глубокие мировоззренческие идеи и блистающих изящной формой исполнения.
Помимо изображения ужасов реальной истории, свидетелем коих писатель был за годы революции и гражданской войны, Булгакову превосходно удавались масштабные картины самых разнообразных катастроф: уничтожение Ленинграда вследствие всемирной гражданской войны в пьесе «Адам и Ева», сожжение Смоленска и эсхатологические бунты толпы в повести «Роковые яйца», столичные пожары и людская паника в романе «Мастер и Маргарита». Все эти катастрофы служили прекрасным художественным приемом для философских раздумий об истории и об ее смысле, которые писатель оставил на страницах своих произведений, полных богатой и неординарной фантазии. Историческая фантастика Михаила Булгакова многозначна и полифонична. Эти произведения поражают многообразием социальных проблем, житейских тем и экзистенциальных мотивов, которые затрагивает в них писатель. Вообще, жанр утопии, который литературоведы давно уже относят именно к фантастической литературе, подвергает критике, зашифровано или же открыто, саму современность.
Эсхатологические мотивы можно найти и в бесподобной по «смелости изобретения» повести «Собачье сердце», наполненной не только аллегориями, но и всевозможными явными и скрытыми намеками на политические и социокультурные реалии современности. Ассистент и ученик Преображенского, доктор Борменталь, отмечает в дневнике: «Что в Москве творится - уму непостижимо человеческому. Семь сухаревских торговцев уже сидят за распространение слухов о светопреставлении, которое навлекли большевики. Дарья Петровна говорила и даже точно называла число: 28 ноября 1925 года, в день преподобного мученика Стефана, земля налетит на небесную ось… Какие-то жулики уже читают лекции. Такой кабак мы сделали с этим гипофизом, что хоть вон беги из квартиры» [7, с. 276].
Опыт гениального хирурга обернулся авантюристическим насилием над природой и здравым смыслом. Его скальпель «вызвал к жизни» не «новую человеческую единицу», а отвратительного монстра, который вскоре начинает представлять опасность для окружающих, в том числе и для своего творца. Этические и аксиологические мотивы наполняют эту повесть. Но Булгаков размышляет и о возможности создания в переломные исторические эпохи нового человека. Этот проект был одной из целей большевиков, и Булгаков в фантастической форме показал, к чему могут привести прекраснодушные мечтания.
Воспитание нового человека, созданного из бездомного пса и биологического материала стопроцентного пролетария Клима Чугункина, наталкивается на непреодолимые трудности, совершенно непредвиденные прекраснодушными русскими интеллигентами. В меру своих педагогических талантов Преображенский и Борменталь стремятся положительно воздействовать на творение рук своих. Бывший «московский студент», а ныне известный профессор Филипп Филиппович Преображенский предполагает обучать Шарикова на положительном примере великого романа Дефо: «Надо будет Робинзона…». Однако все эти попытки следовать духу философии и педагогики Руссо, увы, тщетны. Уж слишком явственно простонародное происхождение существа. Доктор Борменталь записывает в дневнике: «После того, как у него отвалился хвост, он произнес совершенно отчетливо слово ''пивная''» [7, с. 271]. А далее «процесс пошел» полным ходом. «Он произносит… все бранные слова, которые только существуют в русском лексиконе» [7, с. 271].