Эту великую повесть можно трактовать по-разному. Прежде всего, это - занимательная история, оторваться от которой невозможно. Разумеется, начитанным людям приходит в голову жутковатый роман великого Герберта Уэллса «Остров доктора Моро», в котором гениальный хирург проводит эксперименты по созданию людей из животных. Но у Уэллса не так сильно выражены социальные и эсхатологические мотивы.
Вивисекцию, осуществленную над добрейшим псом Шариком и превратившую его из гипотетического «неизвестного собачьего принца» в реального стопроцентного пролетария, можно трактовать как аллегорию. Эта аллегория блестяще рисует гибельное влияние утопических и прекраснодушных коммунистических идей, преждевременно проникших в сознание простонародья, напрочь лишенного необходимых для их восприятия культурных основ. Аналогия Булгакова такова: скальпель превратил доброго и милого пса в отвратительного монстра, а красивые идеи лишь морально извратили народ России. Воплощение этих идей в жизнь стало возможным лишь через реки крови, проливаемых ради светлого будущего. Причем необходимость этой крови было обосновано теоретически еще основоположниками научного коммунизма. По мере своих интеллектуальных возможностей и сил мысли отцов-основателей пытается понять и созданное Существо. Вспомним хотя бы знаменитую сцену, в которой Шариков критически рассуждает о прочитанной им «Переписке Энгельса с Каутским»!
Шариков на полном серьезе претендует на значительность и рассчитывает на высокое положение в новом обществе, в котором реализуется принцип «Кто был ничем, тот станет всем». Его пафосная, «рожденная революцией» речь отдает цирковым балаганом, какой-то клоунадой и кажется совершенно дикой для русских интеллектуалов Преображенского и Борменталя. Но его «брату по классу» Швондеру нигилистические и уравнительские рассуждения Шарикова близки и понятны. Чего стоит хотя бы мудрая революционная сентенция, решающая все социальные проблемы эпохи, - «Взять все и поделить». Все эти мысли с неотвратимой неизбежностью должны были напрямую привести Шарикова и ему подобных деятелей к идее великого всепланетного пожара. И поначалу казалось, что красные колесницы мировой революции, которых столь фанатично ждали Ленин и Троцкий, с триумфом промчатся по всей Европе. Даже в Баварии и Венгрии ненадолго возникли советские республики. Но умные люди, знавшие закономерности исторического развития, понимали, что искусственное ускорение темпов истории, безумная попытка пришпорить и даже «загнать клячу истории» (как выражался Маяковский в «Левом марше») может перерасти в трагедию и катастрофу мирового масштаба. Горький опыт России был перед глазами у европейских политиков, которые делали все возможное, чтобы не допустить в своих странах революционного безумия.
В своих произведениях Булгаков разворачивал перед вдумчивым читателем собственное понимание исторического процесса и его законов. Любая революция - насилие над человеческой природой. Булгаков был приверженцем эволюции, постепенно осуществляющегося улучшения на разумных и добрых началах всех несовершенств общественного строя, а вместе с ним и самого человека. Взгляды Булгакова по этому вопросу очень схожи с воззрениями многих отечественных и зарубежных мыслителей прошлого и современности. Например, великий Гёте, столь чтимый Булгаковым, всю свою долгую жизнь был настроен решительно против революционных процессов - как в природе, так и в обществе. Всякая насильственная реорганизация общества, любая революция, с какими благими намерениями она бы ни осуществлялась, схожа со стихийными бедствиями и природными катастрофами. Булгаков творчески использовал мысли Гёте в написанном 28 марта 1930 года «Письме к Правительству», где он говорит о своем «глубоком скептицизме в отношении революционного процесса» и называет себя приверженцем «излюбленной и Великой Эволюции» [10, с. 283]. Торопливые интенции человечества создать любым способом рай на планете могут превратить в ад всю ойкумену.
Пережив события революции и Гражданской войны, М.А. Булгаков оказался свидетелем складывания в 30-е годы культа личности И.В. Сталина. Историки отмечают, что начало культа было положено статьей К.Е. Ворошилова «Сталин и Красная армия», написанной к официальному 50-летию вождя в 1929 году. Именно в этом году М.А. Булгаков начал работу над романом «Мастер и Маргарита». Булгаков не только в этом романе, в котором причудливо перемешаны прошлое и современность, но и во многих своих произведениях не мог не обратиться к проблеме роли личности в истории. Эту проблему он решает, в том числе, и в своей исторической фантастике, ярким образцом которой являются пьесы «Блаженство» и «Иван Васильевич».
Пьеса «Иван Васильевич» широко известна в нашей стране - прежде всего, благодаря блистательному фильму Леонида Гайдая. Хотя пьеса написана в ярком и комедийном стиле, в ней поставлено немало судьбоносных проблем, в том числе и вопрос о роли личности в истории. Вызвав гениальной фантазией в советскую Москву 30-х годов царя Ивана IV Грозного, писатель мысленно обращался к фигуре И.В. Сталина. Историки любят размышлять о генетическом родстве этих двух тиранов и их значительном влиянии на отечественную историю, отнюдь не прекратившимся после их физической смерти. В Кремлевской библиотеке Сталина хранится сценическая дилогия А.Н. Толстого об Иване Грозном. Эдвард Радзинский рассказывает: «В страшные дни войны, когда немцы рвались к Москве, попала к нему на стол эта пьеса. Прочитав ее и, видимо, о чем-то раздумывая, Сталин несколько раз написал на задней стороне обложки одно слово - ''Учитель''» [26, с. 101].
Булгаков был уверен: историю делают великие личности, напрямую воздействуя на социальные реалии. Тем более - в России, где гигантские территории страны неизбежно требовали сильной и властной руки. Но сила часто переходит в тиранию, суровость - в жестокость, а недоверчивость - в манию преследования. Народу остается лишь повиноваться. Это было при Иване Грозном, это происходило на глазах Булгакова и в 30-е годы. Булгакова всегда интересовала проблема взаимоотношений власти и народа в отечественной истории. Н.М. Карамзин писал в монументальной «Истории государства Российского» о любви русского народа к грозным и сильным государям, о готовности русских людей простить и забыть любые злодеяния, совершенные такими властителями ради блага государства. А вот совестливые и заботящиеся о народе государи обычно непопулярны как во время их правления, так и в народной памяти.
И ведь Иоанн IV остался в памяти незлобивого русского народа не палачом, не мучителем, не кровопийцей, а навечно запечатлен под возвышенным эпитетом «Грозный»! Да и по грозной фигуре Иосифа Виссарионовича ныне многие скучают, в том числе и некоторые небесталанные деятели искусства и литературы. Булгаков чувствовал, что величественная фигура Сталина оставит неизгладимый след в истории страны и в народной памяти. Отечественные интеллектуалы дискутируют до сих пор о роли большевистского вождя в судьбе России, и этим спорам суждено длиться еще очень долго. Тираны масштаба Иоанна Грозного, Петра Первого и Иосифа Сталина навечно входят в историческую память народа.
Выделим одно немаловажное, на наш взгляд, обстоятельство. М.А. Булгаков уже в середине 30-х годов начал осознавать, что фигура Сталина, по меньшей мере, двойственна. С одной стороны, вождь ВКП (б) и ее Генеральный секретарь являлся интернационалистом, конечная цель деятельности которого была мировая революция. С другой стороны, Сталин во многих отраслях общественной жизни воскресил славные имперские традиции, свойственные старой российской государственности, канувшей в лету после 1917 года - как казалось, навсегда. Как и многие русские патриоты, Булгаков положительно оценивал, что именно после прихода к власти Сталина кончилось жуткое безвременье революционных лет, когда славная история Отечества предавалась поруганию и была обречена на забвение. Именно при Сталине начали печатать большими тиражами романы и издавать труды по русской истории, стали снимать фильмы и ставить спектакли, повествующие о великом прошлом нашей страны. Сталин постепенно становился русским национальным вождем, лидером русского народа - главенствующего в семье народов многонационального СССР.
Э. Радзинский в своем жизнеописании Сталина отмечает: «…В 1926 году Московскому Художественному театру разрешили выпустить «Дни Турбиных» Булгакова. Это был фантастический успех. Зрители с изумлением увидели пьесу, где белые офицеры изображались не привычными монстрами, но добрыми, милыми людьми. Постановка вызвала ярость партийных писателей, но у нее нашелся преданный зритель и защитник. Бессчетное число раз Хозяин смотрел спектакль.
Загадка? Нет. Это была пьеса об обломках прежней империи. А он, расправляясь с вождями Октября, уже видел Империю будущую» [27, с. 280].
На наш взгляд, Булгакову импонировало в Сталине то обстоятельство, что большевистский вождь стал неким выразителем исторического возмездия, ангелом мщения для тех палачей, которые проливали реки крови в годы революции и гражданской войны. Так и не ставший священником Иосиф Джугашвили хорошо помнил Библию: «Мне отмщение, и аз воздам» (Втор. 32, 35)... Сталин воздал по кровавым заслугам «пламенным революционерам», всем этим «наумам бесстрашным» (если вспомнить портрет активного чекиста-палача, нарисованный В. Катаевым), уничтожившим в годы революции генофонд русской нации, а теперь, в свою очередь, ставшим жертвами бывших товарищей по партии. Узнав об аресте Л.Л. Авербаха, Г.Г. Ягоды и других палачей, М.А. Булгаков делится своими размышлениями со своим другом и первым биографом П.С. Поповым об этих событиях. Третья супруга писателя - Е.С. Булгакова - записывает в дневник их общие раздумья: «Отрадно думать, что есть всё-таки Немезида и для этих людей» [10, с. 578].
В кровавые 1937-1938 годы Советской властью были один за другим, физически или социально уничтожены многие ее верные слуги. Некоторые из них, имевшие отношение к новому пролетарскому искусству, были яростными преследователями Булгакова. Репрессиям подверглись все прежние руководители РАППа. Поэт Безыменский и драматург Афиногенов были исключены из партии. Многие русские интеллектуалы восприняли террор второй половины 30-х годов как окончание ненавистной революции. В творчестве Булгакова все эти мысли отразились в романе «Мастер и Маргарита» (образы Пилата, Каифы, Иешуа, «юноши из Кириафа»), в персонажах «кабалы» и фигуре короля из пьесы «Кабала святош» о Мольере.
Булгаков понимал, что Сталин, сочувственно относясь к своим предшественникам в трагической русской истории (Ивану Грозному и Петру Великому), не без основания чувствовал в них родственный дух. По твердому убеждению Булгакова, революционные преобразования в истории России обязаны своим генезисом именно Сатане. По этой причине сатанинские силы Булгаков живописал практически во всех своих произведениях. Это роман «Белая гвардия», пьесы «Дни Турбиных», «Бег», «Багровый остров», «Зойкина квартира», и особый цикл «Дьяволиада», состоящий из рассказов и повестей. Писатель использует различные средства, чтобы заставить читателя почувствовать разгул дьявольской стихии в истории. Например, в «Белой гвардии» Л.Д. Троцкий и С.В. Петлюра отождествляются Булгаковым с Сатаной. Петлюру выпускают из камеры под номером 666, а в описании Троцкого видны эсхатологические мотивы.
В нашу задачу не входит рассмотрение взаимоотношений Булгакова и Сталина. Ранее один из авторов данной статьи отмечал, что пьесу «Батум», написанную Булгаковым о молодом революционере Иосифе Джугашвили, можно причислить к своеобразной исторической фантастике [14, с. 8]. Известно, что сам Сталин отказал пьесе в постановке, хотя «Батум» получил наивысшие оценки в советских учреждениях культуры. Видимо, Сталин решил, что не следует петь дифирамбы Солнцу, пока оно еще не взошло. Но именно в этой пьесе видна оценка роли личности в истории, данная Булгаковым. Именно великая личность творит историю, используя благоприятные обстоятельства, а потом подчиняя их своей воле.
Довольно смел, хотя и насквозь фантастичен, тот эпизод пьесы, когда цыганка пророчит молодому революционеру великое будущее. Сцена напоминает трагедию Шекспира «Макбет». Уже после смерти вождя Е.С. Булгакова риторически спрашивала С.Я. Маршака в письме от 6 января 1955 года: «И, наконец, кто еще так угадал Сталина, как Булгаков в своем “Батуме”?» [12, с. 301]
Разумеется, о допуске к архивным материалам в те времена нельзя было и надеяться, поэтому Булгаков писал эту пьесу по выпущенным под редакцией Истпарта сборникам воспоминаний, которые были проникнуты восторженным преклонением перед главным героем пьесы. Иначе и быть не могло. Поэтому в пьесе «Батум» образ Сталина вышел мифологическим. Разумеется, Булгаков очень внимательно наблюдал за вождем. Писатель пытался понять его как человека и как властного функционера, хотя и являющегося создателем новой государственной формации на земле бывшей Российской империи, но неизбежно несущего в себе типичные и характерные черты русского национального лидера.
Булгаков давно подметил эту особенность русского народа - безоговорочное преклонение перед сильной властью и чисто женское желание отдаваться на милость сильного лидера. Недаром Н.А. Бердяев рассуждал - не как Гёте о «вечно женственном», - но о «вечно-бабьем» в русской душе. Логика бабы проста: если муж бьет - значит любит. Отсюда и такой народный пиетет по отношению к тиранам, палачам и кровопийцам на вершине власти.
В своей пьесе Булгаков показал те характерные черты молодого семинариста Иосифа Джугашвили, которые в грядущем и превратили его в Сталина. Будущий вождь демонстрирует способность предвидения и гибкость ума, страсть к знаниям и самообразованию: в пьесе Сталин читает «Философию природы» Гегеля. В его характере явственно прослеживаются решительность в действиях и собранность, жесткость и отсутствие сентиментальности. Молодой Сталин умеет оборачивать сильные и слабые стороны людей для получения нужного ему результата. Он способен получать полную информацию о событиях, чтобы на основе этих сведений принять единственно правильное решение в конкретной ситуации.