Стоит отметить, что в ту эпоху на этом языке придворных, аристократов и буржуазии, языке литературы и образования, говорило менее одного миллиона французов, тогда как население страны насчитывало 20 миллионов. Однако, поскольку он был языком двора, к нему было приковано внимание короля, который, при помощи Академии, заботился о его развитии. Остальные же языки презирались и считались искажениями столичного королевского французского. Так, Энциклопедия Дидро и д'Аламбера следующим образом определяет патуа: «испорченный язык, на котором говорят почти во всех провинциях… На языках говорят только в столице».
Активная и агрессивная внешняя политика абсолютных монархов, в первую очередь Людовика XIV, Короля-Солнце, способствовала тому, что французский язык использовался при дворе не только в Париже, но и практически во всех европейских монархиях, включая Россию и Турцию, а также стал международным дипломатическим языком. Кроме того, интеллектуальным центром той эпохи также была Франция, и такие гении пера и мысли, как Мольер, Вольтер, Дидро, Монтескье и другие признавались и почитались по всей Европе, и вместе с их произведениями распространялся и их язык. Англичане обозначали этот процесс словом «gallomanie». Гений этих авторов и сильнейшее положение страны на международной арене способствовали формированию и укреплению идеи о превосходстве французского языка. Сам Вольтер объяснял этот универсализм (как синоним вселенского превосходства) французского языка его внутренними достоинствами: он «самым легким, ясным и деликатным образом выражает предметы разговора порядочных людей».
По сей день главным символом превосходства французского языка, упоминаемым практически во всех политических речах, остается трактат «Discours sur l'universalité de la langue française» Антуана Ривароля (1783), ставший лауреатом конкурса Берлинской королевской академии на лучшее сочинение, тема которого формулировалась тремя вопросами: «Что придало французскому языку универсальный характер? Почему он заслуживает эту привилегию? Каковы предпосылки к ее сохранению?»
Ривароль пишет, что подобно «римскому миру» Античности в ту эпоху царствовал «французский мир» благодаря, в частности, географическому положению Франции, ее политической системе, климату, гению ее писателей и, конечно же, совершенству французского языка, в котором не наблюдается тех недостатков, которые Ривароль находит у английского, немецкого, итальянского и испанского языков. Основным преимуществом, при этом, предстает прямой порядок слов и построение предложения, которые являются «прямым отражением врожденной общечеловеческой логики». Французский язык обладает уникальной ясностью: «tout ce qui n'est pas clair n'est pas français (все, что не ясно, - это не по-французски)».
При этом исследователи отмечают упрощенческий характер сочинения Ривароля, так как он сводит универсализм французского к его внутренним достоинствам. Более того, это напоминает пустые необоснованные разговоры, так как он не проводит различия между функциями родного языка, второго языка и языка-посредника.
Куда более обоснованной выглядит точка зрения немца Иоганна Шваба, наряду с Риваролем ставшего лауреатом конкурса Берлинской академии. Шваб сводит превосходство французского языка к политическим, экономическим и военным факторам, а именно превосходству французского государства в ту эпоху, и в конце отмечает, что роль универсального языка может перейти к Великобритании после того, как та завладеет колоссальной империей в Северной Америке.
Именно это и произошло, и исторически Шваб оказался более прав, нежели Ривароль. Однако дело не только в том, что начиная с конца XVIII века, вкупе с разразившейся во Франции революцией, Великобритания вышла на первые роли в Европе. Существует мнение, согласно которому трактат Ривароля имел своей целью прежде всего реакцию на распространявшуюся в стране англоманию.
Интерес к Англии и всему английскому связан прежде всего с политическими
трансформациями, происходившими по ту сторону Ла-Манша и вызывавшими зависть
просвещенного французского населения, страдавшего от негуманного абсолютизма.
Французские философы регулярно посещали Англию и привозили оттуда не только
новые философские и политические идеи, но и лексику. Пятое издание Словаря
Французской академии, появившееся в 1798 году, насчитывало более 60 новых
английских заимствований, среди которых такие слова как vote, motion, jury,
budget, partenaire, paquebot, rosbif и др. Ривароль же считал английский язык
не столь совершенным, как французский, и выступил с критикой этой волны
заимствований.
Великая французская революция, начавшаяся в 1789 году, окончательно прервала распространение французского языка и культа галломании по Европе, однако законодательно усилила его позиции внутри страны, пусть и ценой борьбы с региональными языками.
В ходе революции революционеры быстро осознали, что информация о происходящих в Париже событиях если и доходит до жителей регионов, то остаётся ими непонятой, так как они не владеют французским языком. Соответственно большая часть населения оказывается отрезанной от революционного процесса. Смириться с этим, насаждая идеалы демократии, нельзя: ведь для осуществления народом его суверенной власти ему (народу) необходимо иметь возможность слушать и говорить, читать и писать.
Выучить французский язык, вместо того чтобы развивать широкую систему переводов, выгодно как с экономической точки зрения, так и с идеологической: французский язык будет насаждаться через школы вместе с революционными идеалами, и именно в том виде, революционизированном, какой ему придадут вершители политических перемен и нового режима.
Революция связала понятия нация и язык. Французский язык становится языком нации, языком революции, государственным языком. Для поднятия сознательности народных масс в деле «единой и неделимой Республики» также было необходимо распространение французского языка. Все эти факторы предопределили борьбу революционеров с региональными языками и обособленными провинциями (особенно теми, которые соседствовали с другими государствами и могли в этом плане стать неблагонадежными: Эльзас, страна Басков, Корсика; всегда особняком держалась и Бретань, чей автохтонный язык даже не относится к романской группе языков, а является единственным сохранившимся на территории Франции языком кельтского происхождения).
Согласно знаменитому докладу аббата Грегуара (Rapport sur la nécessité et les moyens d'anéantir les patois et d'universaliser l'usage de la langue française), шесть миллионов жителей страны на тот момент вообще не владели французским языком, другие шесть были неспособны поддерживать на нем разговор; к числу говорящих можно было отнести лишь три миллиона французов, а грамотой владело гораздо меньше.
Другой аббат, Пьер-Огюст Буасье де Соваж, так описывал языковую ситуацию внутри страны: «те, кто считает себя говорящим по-французски, на самом деле только коверкают на французский манер чистый лангедокский язык… Мы думаем по-лангедокски, прежде чем сказать что-либо по-французски; этот язык всего лишь перевод с нашего...». Так что французский язык, несмотря на приобретение статуса государственного, оставался миноритарным.
Доклад Грегуара, а также другой основополагающий доклад депутата Баррера, привели, в эпоху террора при Робеспьере, к террору, в том числе языковому: 2 термидора II года (20 июля 1794 г.) Конвент принял декрет об использовании французского языка, гласящий о том, что любой документ в любой части территории Республики должен быть написан только на французском языке, а отклоняющиеся от данного предписания будут осуждены на шесть месяцев тюремного заключения.
Робеспьер вскоре был свергнут, но точка невозврата в языковой политике революционной Франции была пройдена: начались гонения против региональных языков и патуа. Как следствие, стала сокращаться сфера их употребления. Массивную школьную реформу удалось произвести только при Третьей республике, но постепенно население начало понимать французский язык. Немалую роль в франсизации страны сыграла и республиканская армия, в которой носители разных патуа и региональных языков смешивались, и французский, на котором отдавались все приказания, становился для этих солдат и языком-посредником, языком общения и подчинения. Солдаты возвращались со службы франкофонами и распространяли государственный язык в своих семьях и деревнях.
Таким образом, за бурные десять лет революционного периода произошли существенные изменения в языковой политике, значительно повлиявшие на облик современной Франции. Язык стал отождествляться с нацией, а его активному распространению (вопреки региональным языкам и патуа) был дан решительный законодательно подтвержденный старт, хотя для завершения дела франсизации Франции потребуется ещё очень много времени.
Вслед за этим бурным десятилетием последовало чуть более спокойное время Наполеона Бонапарта, но спокойствие это было достигнуто путем установления военной диктатуры и сверхцентрализованного государственного режима.
Первые предпринятые им шаги в языковой политике были достаточно консервативны: он тут же прекратил любую пропаганду французского языка, вернул школы в юрисдикцию Церкви, которая не преминула вернуться к преподаванию латинского языка, так что в целом в распространении французского наблюдалась ослабление.
Помимо этого, в государстве появилось несколько консервативных институтов для контроля над языком, например Институт Франции и Грамматический совет. Как и во времена Людовика XIV, преследовалась цель окончательно зафиксировать норму французского языка, отбросив при этом нововведения. Лишь благодаря естественным внешнеполитическим процессам, а именно языковым контактам наполеоновской армии с иностранными армиями, язык пополнился немалым количеством заимствований, особенно англицизмов.
Тем не менее, несмотря на этот консерватизм, французский язык продолжал распространяться, как из-за войн, во время которых язык распространялся в армии по уже описанной нами выше схеме, так и в силу очень сильной централизации и унификации. Орудием унификации во всех отраслях общественной жизни был, разумеется, язык как средство общения. Отныне уже можно говорить о том, что французский стал языком всей нации, что, впрочем, не отменяло билингвизма на практике, особенно в южных регионах.
Таким образом, политика Наполеона и его Империи способствовала подавлению местных языков. Ее можно назвать переходным этапом к языковому империализму, установившемуся в середине XIX века.век отмечен обширными размышлениями о французском языке и его норме, особенно в грамматике. Происходит постепенное становление лингвистической науки, которая начинает рассматривать язык во всех проявлениях, начиная с грамматики; предметно интересуются историей происхождения языка и диалектологией. Происходит грамматизация нормы французского языка, которая не всегда приемлется, но уже осознается населением. Проводится параллель между грамматикой и законом, язык тем самым обретает политическое измерение, а следование грамматической норме - знаком законопослушности гражданина. Согласно известным грамматистам братьям Бешерель, чья фамилия по сей день на устах у французских школьников благодаря многочисленным учебным пособиям, «грамматика обеспечила всеобщий порядок, ограничив индивидуальную независимость», то есть сделала для языка то, что закон сделал для общества.
Период Третьей республики (1870-1940) в истории становления французского языка ознаменован реформами образования на рубеже XIX и XX веков. Республика ставила перед собой задачу приобщения всех к высшей культуре, воспитывая в них национальное сознание. Национальное сознание передается прежде всего через язык, и задача франсизации населения была положена прежде всего на школу. Речь шла о том, чтобы довершить дело, начатое революционерами, и избавиться, в частности, от региональных языков. Патриотический аспект этой ситуации усугублялся ещё тем, что Третья республика была провозглашена фактически во время франко-прусской войны (1870-1871), по итогам которой Франции пришлось уступить немцам провинции Эльзас и Лотарингию, что спровоцировало бурный подъем патриотических настроений, желаний отомстить соседям и вернуть утраченные провинции.
Главным реформатором системы образования, преобразовавшим школу Третьей республики, стал Жюль Ферри, который занимал посты министра народного просвещения, министра иностранных дел и председателя совета министров в течение 6 лет.
Жюль Ферри сделал начальное образование во Франции бесплатным для всех, вывел его из-под власти Церкви, сделав полностью светским, а также придал ему обязательный характер для всех детей в возрасте от 6 до 13 лет (законами 1879-1882 годов). Были преобразованы учебные программы и принципы методики преподавания (переход от комментирования письменных текстов к обучению разговорному языку). Школьные программы стали зеркалом насаждавшегося в стране патриотизма, а местами даже рассадниками ксенофобии и расизма. Уже в начале XX века был принят закон, полностью отделивший Церковь от государства, и республика, а не только образование, обрела полностью светский характер.
Идея о величии нации, передаваемая через республиканскую школу, подкрепляется также созданием огромной колониальной империи. Активно продвигаются принципы революции 1789 года и лозунги о свободе, равенстве и братстве, а день взятия Бастилии становится национальным праздником.
Население, по-прежнему широко использующее родные диалекты, постепенно проникается мыслью о необходимости владения французским языком, осознавая, что диалект становится показателем низкого социального статуса. Присущее же французскому обществу многоязычие игнорируется и подавляется системой образования, которая преследует лишь цель языковой унификации страны. Те из учеников, кто на уроках или вообще на территории школы использует патуа, вынуждены носить позорный знак.
Таким образом, Третья республика, и особенно преобразованная ею школа,
способствовали окончательной франсизации страны: за 40-60 лет от
образовательных реформ до падения республики в 1940 году сменилось несколько
поколений, прошедших через школы, которые подготовили из них новых французских
граждан, для которых французский язык был уже первым. Помимо этого, в 1914-1918
гг. Франция была вынуждена принять участие в Первой мировой войне. Ещё большее
количество людей прошло через перемешивающую диалекты и региональные языки
армию и траншеи, а сама война была воспринята как повод проявить патриотизм и
сплотила народ вокруг общего дела защиты родины.
Таким образом, к середине XX века стихают разговоры о том, что во Франции не говорят на французском языке. Внешнеполитическая повестка дня также меняется после Второй мировой войны, решающую роль в которой сыграли Соединенные штаты Америки. И после войны именно они обретают ведущую роль в мировой политике, и начинается эпоха гегемонии английского языка. Французский же язык переходит в состояние постоянной борьбы с английским по всем фронтам - и борьбы неравной.
Новый лидер страны генерал Шарль де Голль осознавал грядущие перемены акцентов в мировой политике и сразу после окончания войны озаботился тем, чтобы французский язык сохранял свои позиции в мире: ещё в 1945 году де Голль дал своим представителям на конференции ООН в Сан-Франциско указания, чтобы те настояли на сохранении французского языка в качестве официального в работе организации и рабочего языка Секретариата ООН наряду с английским.
Де Голль прилагал большие усилия, чтобы и в других странах, особенно где французский представляет языковые меньшинства, люди имели возможность продолжать его использовать. И хотя он всегда был очень сдержан и не стремился способствовать созданию международного надгосударственного института, который занимался бы защитой и продвижением языка в мире, каким стала Международная организация Франкофонии (Organisation internationale de la Francophonie, OIF), именно во время его президенства появилась первая внутригосударственная организация, которая должна была заниматься защитой французского языка: в 1966 году создается «Высший комитет по защите и распространению французского языка» (Haut comité pour la défense et l'expansion de la langue française). У истоков создания этой организации, чье название перекликается с докладом Иоахима дю Белле, боровшегося с засильем итальянского языка в XVI веке, стоял Жорж Помпиду, премьер-министр в правительстве де Голля, осознавший необходимость определённой политики по отношению к французскому языку. Следует отметить, что Помпиду, будучи филологом по образованию и выпускником Высшей нормальной школы, представлял себе реальное положение французского языка. Осознавал он и то, какое влияние на судьбу французского языка как посредника международного общения может оказать вступление Великобритании в Европейский союз, и даже специально встречался с британским премьером Эдвардом Хитом, чтобы обсудить вопрос подбора франкоговорящих чиновников для европейских учреждений, вопрос использования двух языков в качестве рабочих. Помпиду обосновывал своё беспокойство тем, что английский язык являлся на тот момент уже не языком одной только Англии, но прежде всего языком Америки, что представляет риск потери европейской идентичности Европы и её подчинение заокеанской державе.