А если отдавать предпочтение глаголу? Используя глаголы и простой порядок слов, мы лучше замечаем отсутствие логики в своих рассуждениях, нам, бывает, прямо-таки бросается в глаза расплывчатость собственных высказываний и неточность определений. Посмотрите: когда в глагольной форме даётся приказ или наказ, издаётся указ, они понятны и тому, кто их изрекает или издаёт, они не допускают иного понимания и превратного толкования со стороны тех, кому приказо-наказо-указы надлежит исполнять. Приведу наглядные примеры, бьющие, как говорится, не в бровь, а в глаз: «Не влезай, убьёт!» (табличка на высоковольтной мачте); «Посторонним не входить!» (везде, где ваше присутствие нежелательно); «Будьте бдительны в радиусе тридцати метров!» (объявление на высоком дереве около детской площадки недалеко от нашего дома; нет сомнений, что проявляется забота о безопасности обывателей, ибо дерево во время сильного ветра может упасть, это отнюдь не призыв бдительно следить, не укрываются ли в указанном радиусе зарубежные шпионы и отечественные правонарушители); «Стоять, руки вверх!» (в кинофильмах про войну, про вражеских, опять же, шпионов, разоблачаемых нашими разведчиками, про нашу милицию, которая нас берегла, про нашу полицию, которая теперь бережёт нас вместо милиции); обратившись к более значимым и возвышенным речениям, вспомню: «Марш, марш вперёд, рабочий народ!» (слова из революционной песни, которую мы разучивали и пели под аккордеон в школе, готовясь, в случае необходимости, отправиться на бой кровавый, святой и правый); «Не убивай» (одна из заповедей Божественного закона, приводимая в ветхозаветной Книге Исход); «Ворожеи не оставляй в живых. Всякий скотоложник да будет предан смерти. Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблён» (предписания из того же закона в той же книге, глава 22:18-20).
9
В предложении, взятом из статьи, объясняющей нам суть текстологии, давайте заменим по возможности существительные глаголами. Получится: текстология изучает произведения письменности, литературы и фольклора, чтобы критически проверять, устанавливать и организовывать их тексты, чтобы в дальнейшем их исследовать, интерпретировать и публиковать.
Когда шла череда существительных в родительном падеже, слова как-то органически лепились друг к другу, взгляд скользил по ним без запинки, и определение вроде бы доносило до нашего сознания смысл, в нём заложенный; я бы так выразился: косвенно доносило, не напрямую, и не смысл, а некое подобие смысла. Знакомясь с моим переводом на глаголы, читающие, подозреваю, сразу начнут придираться и вопрошать: произведения литературы -- нечто отдельное от произведений письменности? Потом, смотрите, вы изучаете произведения, но критически проверяете их тексты; под произведением следует понимать нечто одно, а его текст как нечто другое? Как-то странно вы выражаетесь: устанавливать и организовывать их тексты. Может быть, восстанавливать? Или устанавливать происхождение, авторство, отыскивать подлинник, который был, предположим, искажён рядом переписчиков, машинисток, наборщиков, редакторов и цензоров? И здесь не совсем удачно у вас звучит: организовывать тексты; глагол организовать хорошо понимается, когда кто-то организовал, предположим, новое предприятие или доставку еды всем, желающим организовать пиршество. Вы разделяете (или как будто разделяете) изучение произведений на два этапа: сначала критически проверять, устанавливать и организовывать их тексты, потом, в дальнейшем, другие специалисты, не текстологи, будут их исследовать, интерпретировать и публиковать? Если так, если исследование, интерпретация и публикация не входят в задачи текстологов, нет необходимости говорить об этом в статье, посвященной текстологии. Говорите об этом, описывая цели и задачи исследователей, интерпретаторов и публикаторов. Вы бы ещё вписали сюда, что за публикацией, в дальнейшем, предполагается продажа книгопечатной продукции через сеть книжных магазинов с целью получения денежной прибыли. Вообще, как вы считаете, на первом этапе, на текстологическом, исследования и интерпретации не нужны, можно ограничиться критической проверкой и установлением текста?
Думаю, если переписать всю статью с той грамматической переделкой, которую я позволил себе по отношению к одному параграфу, и представить в редакцию какого-либо энциклопедического словаря, редактор сразу разглядит, к чему придраться, он выскажет замечания, схожие с теми, что прозвучали выше. Редакция отвергла бы мой вариант статьи (и как произведение письменности, и как его текст), и в печать пошло бы, после критической проверки и организации текста для публикации, что-либо похожее на объяснение, найденное нами в Большой советской энциклопедии.
10
Глаголы тоже бывают разные, и я не стал бы использовать ни существительное интерпретация (используемое в разных дисциплинах с разным или слегка разным значением), ни однокоренной глагол интерпретировать применительно к рукописям: их просто требуется подготовить к печати, проследив, чтобы не было грамматических ошибок, чтобы неясные слова, понятия, места, названия и явления объяснялись бы в сносках и примечаниях; я бы предложил вместо интерпретации говорить: истолкование, объяснение, раскрытие смысла -- так будет понятно не только выпускникам филологического факультета, но и тем, в чьи руки печатные издания попадают, от школьников до широкого читателя. Если какие-либо непонятные вещи не удаётся объяснить, об этом, я считаю, тоже желательно сообщать публике (а не отмалчиваться с умным видом); например, в Ветхом завете, в Книге Исход, мы находим подробнейшее наставление, как изготавливать священническое одеяние, и среди прочих деталей называются урим и туммим: «На наперсник судный возложи урим и туммим, и они будут у сердца Ааронова, когда будет он входить во святилище пред лице Господне; и будет Аарон всегда носить суд сынов Израилевых у сердца своего пред лицем Господним» (Исх 28:30). Должна быть сноска: смысл слова урим и слова туммим непонятен. Лично мне также кажется, что зачитанный отрывок требуется ещё раз сравнить с подлинником и перевести по-иному, потому что сейчас в нём явная нестыковка: в начале говорится об одном, а в заключительной части о другом: урим и туммим, судя по описанию, предметы, осязаемые вещи, их можно возложить, прикрепить, поместить на наперсник, они не могут быть судом сынов Израилевых ни в прямом, ни в переносном смысле.
Мне возразят, даже с иронией: я завёл разговор о текстологии, но перескочил на издательскую деятельность и толкую о прозаических рабочих моментах в повседневной работе редактора, который готовит материалы к печати. Если вернуться к статье в Большой советской энциклопедии, в ней не сказано ничего об устранении грамматических ошибок, о примечаниях и сносках с объяснением непонятных слов, там говорится о критической проверке, об организации текстов... Мне посоветуют ознакомиться с определением интерпретации применительно к литературоведению, где как раз идёт речь об истолковании, об объяснении; вот послушайте: «В литературоведении интерпретация -- истолкование текста с целью понимания его смысла».
Почему я опять задумался? По окончанию фразы можно предполагать, что допускается возможность истолковывать текст с целью непонимания смысла?
По большому счёту, получается то, что я наблюдал не раз в своей редакторской работе: кто-то длительно учится в высшей школе, овладевая литературоведческими и текстологическими способностями установления и организации текстов для дальнейшего исследования, и, я готов согласиться, в своих курсовых и дипломных работах, в диссертациях и монографиях литературоведы и текстологи высказывают какие-либо полезные общие мысли и успешно интерпретируют какие-либо частности в тех или иных расплывчатых писаниях, но занятия текстологией не способствуют тому, чтобы в издательствах печатались безупречные... нет, о чём-то безупречном можно только мечтать, но в публикуемых книгах мы видим и смысловую ахинею, и отсутствие пояснений там, где без них отдельные слова и целые фразы, а то и суть происходящего непонятны. Или же, что куда любопытнее, появляются истолкования самые неожиданные, которые, как мне кажется, пониманию смысла отнюдь не способствуют.
В декабре 1833 года в городе Петербурге случилось необыкновенно странное происшествие (пользуюсь словосочетанием из начальной фразы в повести «Нос», наполненной фантастическими выдумками); нам известно о случившемся, прежде всего, потому что А. С. Пушкин оставил следующую запись в своём дневнике: «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N. сказал, что мебель придворная и просится в Аничков.
Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовою. Блудова обокрали прошедшею ночью».
Год 1833-й не был военным или послевоенным, революционным или послереволюционным -- обычный год с обычным перечнем происшествий и обычным уровнем преступности, как, скажем, нынешний 2019-й; пока кого-то грабят, полиция, видно, занимается политикой, какие-нибудь шалуны развлекаются, двигают мебели или творят иные чудеса, их выходки привлекают внимание общества, в котором рождаются слухи, обрастающие при каждой последующей передаче отсебятиной. Неназванный господин пошутил: мебель, взятая в Конюшенное ведомство из царского Аничкова дворца, сама просится обратно в царские покои!
Передаю слово М. Н. Лонгинову (1823-1875), чей рассказ приводится в сборнике «Гоголь в воспоминаниях современников» (изданном в 1952 году): «Гоголь скоро сделался в нашем доме очень близким человеком. В дни уроков своих он часто у нас обедал и выбирал обыкновенно за столом место поближе к нам, детям, потешаясь и нашею болтовнёй и сам предаваясь своей весёлости. Рассказы его бывали уморительны; как теперь помню комизм, с которым он передавал, например, городские слухи и толки о танцующих стульях в каком-то доме Конюшенной улицы, бывшие тогда во всём разгаре. Кажется, этот анекдот особенно забавлял его, потому что несколько лет спустя вспоминал он о нём в своей повести «Нос»...»
Составители сборника дали полезное примечание (прилежно указывая, откуда почерпнуты сведения): «Толки о танцующих стульях вызвали в конце 1833 года большой переполох в Петербурге. 17 декабря 1833 года Пушкин записал в «Дневнике»: «В городе говорят о странном происшествии <...>» Об этой же мистификации 4 января 1834 года П. А. Вяземский сообщал А. И. Тургеневу <...>. Слухи о танцующих стульях дошли и до Москвы. А. Я. Булгаков запрашивал 25 декабря 1833 года своего брата, жившего в Петербурге: “Что это у вас за чудеса были со стульями у какого-то конюшенного чиновника? Только и разговора здесь... Такая тревога, что не поверишь”...»
Пушкин не был суеверным или богобоязненным; к слухам о танцующих стульях он прикрепил чьё-то шутливое объяснение: мебели просятся в Аничков дворец. Следует обратить внимание, что Пушкин не пишет о рюмках, подпрыгивающих до потолка, -- запоминающаяся деталь, которую сообщали другие современники; в этом особенность слухов и сплетен: к одному услышанному слову каждый прибавит, по народной поговорке, десять, и, поскольку не мухи переносят слухи, а люди, можно представить, сколько прибавлений и интерпретаций возникло в многолюдном городе Петербурге. В наши дни известны многочисленные истории с недорослями, обладающими паранормальными способностями, которые зажигают что-либо прикосновением руки, из пальца у них якобы искра вылетает; во всех случаях возгорание происходит без очевидцев, уже потом мы слышим, как кто-то клянётся: я собственными глазами всё видел! В характере Пушкина язвить: полиция занимается политикой, а не ворами; напрашиваются сравнения: в коммунистическое время правоохранительные органы усиленно выявляли граждан, читающих недозволенные книжки, и вообще активно боролись с инакомыслящими, в наши дни мы наблюдаем, как слаженно действует полиция многими своими подразделениями, обеспечивая, например, беспрепятственный проезд по городу высокопоставленных чиновников; невольно приходят мысли сродни пушкинским: эти силы направить бы, действительно, на поимку воров...
Гоголь смеялся, уморительно рассказывая о танцующих стульях. Люди, готовившие «Воспоминания современников» к печати, не занимались организацией текста или интерпретациями, они добросовестно собрали материалы для сборника, и в примечании к свидетельству Лонгинова назвали странное происшествие мистификацией -- чем оно и было. Теперь выслушаем то, что нельзя назвать иначе как литературоведческой интерпретацией, явно имеющей целью понимание смысла; я обнаружил её в примечаниях к упомянутой повести «Нос» в отдельном издании «Петербургских повестей» Н. В. Гоголя, осуществлённом в 2002 году; обращаю внимание, что на обложке издателем значится «Детская литература», и указано, что книга вышла в серии «Школьная библиотека». В наше время, куда более просвещённое, нежели 1833 и 1952 годы, школьникам интерпретируют или, если не возражаете, попросту объясняют, что стулья танцевали из-за полтергейста!
«В повести упоминается история о танцующих стульях в Конюшенной улице. Князь Пётр Андреевич Вяземский писал по этому поводу своему другу Александру Тургеневу в январе 1834 года из Петербурга: “Здесь долго говорили о странном явлении в доме конюшни придворной: в комнатах одного из чиновников стулья, столы плясали, кувыркались, рюмки, налитые вином, кидались в потолок; призвали свидетелей, священника со святою водою, но бал не унимался”. -- Подобные явления в нашу эпоху получили наименование полтергейст. В реальности подобных невероятных происшествий сомневаться не приходится».
Наконец-то странное явление получило верную интерпретацию: полтергейст. В реальности пляшущих столов и рюмок, кидающихся в потолок, можно больше не сомневаться. Как и в реальности той странно невероятной истории про майора Ковалёва, который, проснувшись в один прекрасный день, не обнаружил на своей физиономии носа.
Бывает, всё бывает, пусть редко, но случается в жизни и такое, не сомневайтесь, Гоголь это не придумал!
11
В свидетельствах, оставленных современниками, мы находим отзывы о странном характере самого Гоголя, сообщается о его непредсказуемых поступках, о перепадах настроения; Д. М. Погодин (1836-1890), например, вспоминал время, когда Николай Васильевич жил в их доме: «Несмотря на жар в комнате, мы заставали его ещё в шерстяной фуфайке поверх сорочки. -- Ну, сидеть, да смирно! -- скажет он и продолжает своё дело, состоявшее обыкновенно в вязанье на спицах шарфа или ермолки или в писании чего-то чрезвычайно мелким почерком на чрезвычайно маленьких клочках бумаги. Клочки эти он иногда, прочитывая вполголоса, рвал, как бы сердясь, или бросал на пол, потом заставлял нас подбирать их с пола и раскладывать по указанию, причём гладил по голове и благодарил, когда ему угождали; иногда же, бывало, как бы рассердившись, схватит за ухо и выведет на хоры: это значило -- на целый день уже и не показывайся ему...» Белинский по прочтении «Выбранных мест из переписки с друзьями» не верил своим глазам: неужели это плоды раздумий того Гоголя, который написал «Ревизора» и «Мёртвые души»? Напомню отзыв неистового Виссариона -- по-моему, чрезмерно резкий, ибо, если критик подозревал болезнь у Гоголя, следовало учитывать: человек нездоров; тем более что критик намекает на душевный недуг: мы не всякого нормального человека можем в чём-либо убедить или переубедить, а какой смысл выговаривать впустую тому, кто пребывает в тягостном болезненном состоянии? Нас распирает от негодования, нам хочется высказаться, но наши гневные речи скажутся отнюдь не благотворно на расстроенных нервах того, кого мы обличаем.