«Не может быть! Или вы больны -- и вам надо лечиться, или... не смею досказать моей мысли!.. Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов -- что вы делаете! Взгляните себе под ноги, -- ведь вы стоите над бездною... Что вы подобное учение опираете на православную церковь, это я ещё понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем вы примешали тут?»
Знакомясь со свидетельствами, собранными, например, В. В. Вересаевым (18671945) в книге «Гоголь в жизни», читая произведения самого Гоголя, мы тоже недоумеваем, замечая, как автор говорит одно, а позже, начиная объяснять смысл и цели своего творчества, то ли не понимает им же написанное, то ли понимает превратно. При этом он словно оправдывается перед кем-то, уверяет, что имел в виду нечто другое... Собственно, мне незачем напрягать мысли и не без труда подыскивать нужные слова, ибо об этом было сказано верно и без напряжения ещё в 1902 году В. В. Розановым (18561919) в статье «Гоголь», напечатанной в журнале «Мир искусства» (том 8, № 12): «Он впечатлителен, он отдаётся влияниям, от Пушкина до священника Матвея Ржевского, -- он, столь могущественный человек. Он слаб, он ищет опоры, этот насмешник и скрытный человек. Что же это значит? Он вечно борется с собою: он вечно кого-то поборает в себе. -- В нём был легион бесов, -- как сказано о ком-то в Евангелии, -- и они мучат и кричат в нём. -- И Гоголь был похож на такого бесноватого, или, пожалуй, на ящик Пандоры с запертыми в нём самыми противоположными ветрами. Он вечно боится что-то выпустить из себя, таится, хитрит, не говорит о себе всего другим; и вместе в этих других явно ищет опоры против кого же, если не против себя. Он даже о своих творениях объяснял, что писание их составляло ступени его внутренней с собою борьбы, улучшений себя. Он вечно кается -- непонятно в чём».
По мнению Розанова: «Биографы гадают и, по всему вероятию, никогда не разгадают Гоголя».
По прошествии более чем столетия мало что изменилось, Гоголь остаётся неразгаданным, судя по высказыванию Игоря Золотусского в предисловии к переизданию сборника «Гоголь в жизни»: «Биография Гоголя до сих пор не написана. Выходили «Записки о жизни Гоголя», «Материалы к биографии Гоголя» (их авторами были П. Кулиш и В. Шенрок), но полного описания жития Гоголя нет и, по всему видно, скоро не будет. Наука о Гоголе, как и вся наша наука, только ещё выбирается из-под обломков предубеждений, запретов и умолчаний, а также безоговорочного господства идеологии, привыкшей гнуть под себя факты».
Но вот наступило освобождение от коммунистической идеологии, хотя коммунистические идеи остались в чьи-то умах; российское литературоведение после того, как оно десятилетиями интерпретировало всё написанное и издаваемое преимущественно с точки зрения марксизма-ленинизма, с его материалистических и атеистических позиций, должно, казалось бы, вздохнуть свободно и рассуждать непредвзято о литературе всех периодов и правлений, отбросив предубеждения, не прибегая к умолчаниям. А оно, литературоведение, повертев освободившейся шеей, ощутило какой-то дискомфорт и само надело себе на шею новый хомут: прониклось не очень глубоко православием в его квасном варианте, вооружилось терминологией, заимствованной у американских лингвистов... Предыдущие поколения ждали, когда будут даны объяснения по поводу всех гоголевских загадок, и вот ясность внесена! Биографии никто так и не составил, зато нас завалили умильными писаниями о духовных поисках Гоголя. Литературно-филологические авторитеты объяснили танцующие стулья: это полтергейст; нас заверили, что история с отделением носа от физиономии майора Ковалёва не выдумка, такое могло произойти в реальности; и роль Гоголя в нашей литературе, когда больше нет запретов и умолчаний, наконец-то определилась -- в работах докторов как от богословия, так и от филологии утверждается: Гоголь самый церковный писатель в русской литературе, а его самым значимым произведением являются «Размышления о Божественной литургии»!
12
В первой части своего очерка я приводил пример: взяв «Сравнительные жизнеописания» Плутарха -- в наше время изданную книгу, я встретил несколько раз упоминание о человеке по имени Красе; мне не сразу стало понятно, что имеется в виду (полководец Марк Лициний) Красс. В целом исторический труд, заслуживающий уважения, был издан небрежно, с сокращёнными примечаниями, заимствованными из издания советских времён, и не в первый раз я задумался о недостижимости не то что совершенства, а полагающегося качества. При коммунизме с его, как выразился Золотусский, безоговорочным господством идеологии, привыкшей гнуть под себя факты, выходили добросовестно подготовленные, тщательно отредактированные и вычитанные, прилежно свёрстанные академические издания; казалось бы, в новое время можно взять их за основу, устранить недостатки, те же умолчания, проистекающие из предубеждений и запретов... Не получается. Как всегда и везде: что-то улучшается и одновременно что-то ухудшается. У новых издателей иное представление о книгопечатании (главное, побыстрее выпустить как можно больше продаваемого чтива), у новых редакторов иное отношение к редакторской работе (выпустить побольше чтива, самому его не читая); понятно, что и очередное поколение авторов по-иному представляет себе, как и о чём следует писать, и у читателей изменяются вкусы и вообще представление о том, что такое хорошая литература.
Но мы обсуждаем теперь не создание письменных памятников, мы говорим об их интерпретации; я вижу, что объяснение текстов зависит от личного подхода -- прежде всего, от склада ума того, кто берётся за работу, то есть оно субъективно, и на текстологически-литературоведческие выводы и оценки сильнейшим образом влияет если не идеология, то преобладающие в обществе настроения. В советское время литературоведы вслед за Пушкиным усиленно выставляли и Гоголя обличителем крепостничества и самодержавия, приводя в доказательство цитаты из его произведений и писем; сегодня мы имеем те же произведения, и те же письма, и те же воспоминания современников, собранные Кулишом, Шенроком и Вересаевым, но факты опять гнутся, в частности, из угодничества перед временщиками от культуры, и посмотрите, как изменились интерпретации: нам рассказывают, что Гоголь чуть ли не с отрочества возил с собой Библию, и нам повествуют (с елейным умилением, какого не встретишь в отзывах о его жизни и творчестве даже в дореволюционные годы, когда большинство населения было верующим или уж точно крещёным, и церковь была одной из ветвей государственной власти) -- повествуют не только широкому кругу читателей, сегодня школьников уверяют, что Гоголь вовсе не страдал душевной болезнью, как утверждали прежние злопыхатели, с ним произошёл духовный перелом, после которого Гоголь твёрдо пошёл по пути Богослужения, Богоугождения. Читая подобные интерпретации, лично я сомневаюсь, как раньше сомневался, когда Гоголя представляли обличителем крепостничества, а Пушкина революционером, готовым отстегать плетью царя: можно ли говорить серьёзно о научности литературоведения (и текстологии)? Если потребует верховный правитель, власть, преобладающие в обществе настроения, они докажут, не только с учёным видом, но и с научными обоснованиями, что, например, «Слово о полку Игореве» -- подлинный памятник древнерусской письменности; но, если желаете, можно доказать, бойко оперируя такими словечками, как семиотика, и то, что это мистификация, розыгрыш какого-то литературного шалуна.
В школах моего времени, повторяю, учеников заставляли учить наизусть оду «Вольность» с указанием обратить особое внимание на следующие строки:
Самовластительный злодей,
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу.
Не помню, и нет нужды искать по учебникам и пособиям, какие объяснения давались в 1960-е годы по поводу злодея: кого Пушкин имел в виду, и почему Пушкин радуется, предвидя его погибель, по какой причине поэт столь жестоко настроен против детей злодея... Думаю, особых объяснений и не требовалось: ответы в воздухе витали, все знали, в умах угнездилось: свободолюбивый Пушкин желал смерти Николаю I за то, что тот подавил восстание декабристов, повесил их вождей, пламенных борцов за свободу, и отправил остальных навечно в Сибирь, во глубину сибирских руд. Не имело значения, что ода была написана до восшествия Николая на трон. Также подразумевалось, что в 1918 году совершилось то, о чём мечтал Пушкин: всю семью последнего Романова расстреляли, вместе с детьми, и правильно сделали...
Сегодня эти пушкинские слова воспринимаются обществом по-иному, без одобрения; в советское время они не смущали пушкинистов, теперь смущают, и нужно искать новые интерпретации, Пушкина оправдывающие. Вспомнили, лучше сказать, выдвинули на первый план давнее предположение: Пушкин имел в виду Наполеона, ненавидя французского императора и желая смерти его детям. Толкование необоснованное, пустое, ибо в 1817 году, когда написана ода, Бонапарт, побеждённый и взятый в плен (в 1815 году), уже отбывал ссылку на острове Святой Елены, его погибель уже состоялась. Вообще, называть его самовластительным злодеем было бы сильным преувеличением, и потом, Пушкин не стал бы нападать на Наполеона с такой ярой ненавистью. В каких-то советских изданиях Наполеон упоминался в примечаниях к оде «Вольность», но это предположение, скажем так, не навязывалось, теперь его, похоже, сделали единственно верным. Однако не каждый сегодняшний читатель заглядывает в примечания, не каждый вчитывается в них, и в наше время автор «Вольности» видится жестокосердным человеком, который необоснованно называет русского монарха (неважно, какого именно, Александра I или Николая I) злодеем, желая смерти ему и его детям: сами смотрите, читайте, здесь у Пушкина так и написано, и, как говорится, из песни слов не выбросишь!
Мы возвращаемся к тому, что автору следует предвидеть, как его слово может отозваться. Если ты желаешь смерти какому-нибудь человеку, по своему разумению или в запале объявив его злодеем, может случиться, что и тебя назовут злодеем... А то, что из песни слов не выбросишь, -- вопрос спорный. Все народные речения принято называть мудрыми, но не все таковыми являются. Не требуется ходить далеко за примером, дабы доказать: нет ничего нерушимого под солнцем, не только отдельные слова исключаются, целые куплеты вычёркиваются при необходимости, вспомним гимн Союза Советских Социалистических Республик, из которого в 1956 году выбросили следующие слова, до этого считавшиеся бессмертными:
Нас вырастил Сталин -- на верность народу,
На труд и на подвиги нас вдохновил!
На моей памяти гимну была дана полная отставка, в течение десяти лет мы делали вид, что нам нравятся слова и музыка «Патриотической песни», а в 2000 году правительство решило вернуться к государственному гимну СССР, но из песни, простите, из текста, опять выпустили некоторые слова. Написанное пером, как говорят, не вырубишь топором, но написанное можно подчистить -- сразу, почти сразу или через хоть сколько лет после написания, как бывало и с завещаниями, и с историческими документами, а уж когда в стране меняется государственный строй, как случилось в России дважды в 1917 году, не то что отдельные слова из отдельных песен были удалены, с тех пор история нашего государства Российского несколько раз почти полностью переписывалась с выбрасыванием и включением в неё отдельных лиц и целых событий...
Я обратил внимание, что один из современных исполнителей в своей надрывнодушевной песне с уклоном в кабацко-блатную лихость, столь любимую русским народом, в песне, написанной на стихи Сергея Есенина, с большой, надо признать, душевной отдачей поёт:
Стыдно мне, что я в Бога не верил,
Горько мне, что не верю теперь...
На самом деле в 1923 году, когда явились стихи, Есенин чувствовал неловкость, вполне понятную, за свою прежнюю веру в бога: «Стыдно мне, что я в бога верил...» Не будем вдаваться в причины, выяснять, чем руководствовался исполнитель, поменяв утверждение верил на отрицание не верил; заметим только, что эта переделка не привлекла внимание властей, как это случилось бы в советские годы, она не покоробила особо литературоведов, она не возмутила общественность. Всему своё время, время насаждать и время вырывать посаженное; время разрушать и время строить; было коммунистическое время, когда умным и недовольным было лучше помалкивать, наступило либеральное время говорить, говорить и говорить, в том числе о духовности: мы её потеряли, нужно её обрести, и как же нам это сделать, и, не имея иных идеалов, вернулись к почитанию древнеиудейского бога Иеговы, и пусть будет стыдно всем, кто в Него не верит! Коммунизм был объединяющей идеей; в осмысление идеи вникать не требовалось, и не столь важно, читал ты или не читал труды Карла Маркса и В. И. Ленина, нужно было быть членом коммунистической партии или членом коммунистического союза молодёжи: нужно быть нашим советским человеком, и кто не с нами, того будем подозревать в том, что он против нас. В качестве объединяющей идеи нам сверху возвращают православие (в России все путеводные идеи -- заимствованные, и христианство, и коммунизм, и просветительство: Н. И. Новиков, например, с соратниками, обставившись иностранными масонскими обрядами, считал, что Россию можно улучшить, завалив её переводными книжками западноевропейских мыслителей, литераторов, философов и мистиков)... Сегодня мерилом духовности, благонадёжности и верноподданичества стала принадлежность к православию; отсюда и утверждения, что Гоголь церковный писатель, отсюда и замена верил на не верил в стихотворении Есенина; вот и Пушкина вслед за Гоголем стараются изо всех сил воцерковить: мол, «Гавриилиаду» он и не писал, авторство спорное, не доказано, сам Пушкин от этого произведения открестился, мнение о Пушкине как о безбожнике неверное (привожу чью-то литературоведческую интерпретацию, не удосуживаясь выяснять, кто это пишет, ибо пишет не один, и не двое), и вот даже такое смехотворное утверждение я услышал о Пушкине (написавшем, помимо «Гавриилиады», известную «Сказку о попе и о работнике его Балде»): А. С. Пушкин является основоположником православной традиции в русской литературе.