СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
Последние из названных, тем не менее, не сделали никаких попыток разработать мифологическую христологию: они защищали идею саго Christi spiritualiscccviii.
Представления такого рода, чреватые важными последствиями для религиоведения в целом, не следует упускать из вида, если мы хотим уяснить себе какзначение критических отзывов суфия Симнани, таки глубинные интенции шиитской доктрины имамата. Этот «спиритуализированный реализм» пользуется всей субстанцией «небесной земли Хуркалья», чтобы придать телесность психо-духовным идуховным событиям. Мыуже видели, как раскрывается у Симнани этаопасность, в точности соответствующая той, что угрожает суфизму: уже отнюдь не фана 'фп- 'л-ллах, но напротив фана ' божественного в человеческой реальности. Если бы Симнани пользовался современной терминологией, он говорил бы об историзации, обмирщении, социологизации не как о феноменах, совершающихся наряду с другими в заман афакп, «горизонтальном времени» материальной историчности, а како феномене низвержения самого заман анфусп, времени психо-духовного, в заман афакп. Иначе говоря: о переносе событий, порожденных историей души, в историю, порожденную внешними событиями. Первые из них нисколько не мифологичны, а изображающая их иконография неприбегает ник каким аллегориям. Но, разумеется, интенции и способы их выражения глубоко отличаются друг от друга в зависимости от категории рассматриваемых событий. Представление отакого рода контрастах можно получить, обратившись с одной стороны к иконографии Christus juvenisccdx первых веков христианства (некоторые примеры приведены выше, II, 2),а с другой — к образу Пантократора000* в Восточной Церкви, наделенного всеми признаками зрелости и мужества8, или к образу страдающего и распятого Христа в западной иконографии.
Эта иконография свидетельствует о склонности искать божественное в повседневной человеческой реальности, даже в том, что в ней есть темного и отвратительного: здесь выражается идея, чтобожество немогло быспасти человека, нестань
8 О наблюдениях, касающихся иконографии см. Soufisme d'Ibn 'Arabî, pp. 221 ss и 298 ss.; n. 322-326.
174
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
оно само человеком и в этом смысле. Первый тип иконографии, напротив, руководствуется идеей о том, что божественное способно соприкоснуться с человеческим, только преобразив его; что спасение человека, ставшего узником ариманического мрака, возможно лишь посредством небесного вознесения, совершаемого силой всемогущего притяжения Божественного света, который не должен и не может оказаться в чьем-то плену, ибо тогда возможность спасения была бы утрачена. Подготовка и предвкушение этого триумфа как раз и являются актами манихейской драматургии спасения. Именно эту сотериологию, освобождение «световых частиц», вырвавшихся из своего узилища и наконец-то воссоединившихся с себе подобными, исповедовали как Сухраварди, так и Симнани. В ней берет начало их метафизика света, заключающая в себе физиологию светового человека и сама по себе нацеленная на присутствие или притяжение Совершенной Природы или «горнего свидетеля», который для мистика предстает гомологом небесного Близнеца Мани, то есть, световым Христом или Девой света. Именно обеспечение доступности сверхчувственного события
— возвращения «света к свету» — для возможного восприятия органами чувств являлось отправной точкой манихейской живописи. Близость приемов этой живописи к приемам персидской миниатюры можно считать лишь внешним выражением их глубинного родства.
Таким образом, это глубинное родство, запечатленное в сходстве технических приемов манихейской иконографиии персидской миниатюры, ощущалось еще в VIII-IX вв. нашей эры в тех духовных кругах, где зародился шиитский гнозис9. То же самое представление — об Имаме и доктрине имамата, — являющееся главенствующим в шиитской философии, определяет и [духовную] структуру, три основные темы которой раскрывают сходство шиитского и манихейского гнозиса. Тема валайата,
9 См. Louis Massignon, "The Origins of the Transformation of Persian Iconography by Islamic Theology: the Shî'a, School of Kûfa and its Manichaean Connexions" в: Arthur Upham Pope, A Survey of Persian art, vol. III, ch. 49, Oxford, 1939 (rééd. Tokyo, 1964-65, vol. V, pp. 1928-1936
и особенно pp. 1933-1936). Массиньон первым прояснил роль Куфы в происхождении мусульманской живописи и оценил свидетельство Абу Шакара Салими, приводимое нами ниже. Иранский мотив хварно подсказал нам, однако, иную интерпретацию соотношения этой иконографии с золотым фоном, характерным для иконографии византийской.
175
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
пожалуй, является среди них доминирующей, поскольку вокруг нее кристаллизуются темы пророческих циклов и духовных природоведческих наук, алхимии и астрологии, послуживших основами манихейской космологии и биологии.
Тема валайата уже освещалась здесь как в связи с видением семи абдал (по Рузбихану, семизвездия, близкого к полюсу), так и в контексте описания эзотерической иерархии, построенной по образу небесного купола: ключ ее свода соответствует полюсу (скрытому Имаму), а сама она осуществляет функцию космического спасения (см. выше, III, 2 и 3). На этих страницах всплывало также понятие внутреннего наставника, устад гайбп, или «ангела Гавриила твоего существа», который, в качестве толкователя тайного смысла откровений, описывается у Симнани как «внутренний Имам» и в то же время как интериоризация доктрины имамата. Мы уже упоминали о трудности перевода многозначного термина валайат; трудность эта, без сомнения, связана с тем, что обозначаемая им духовная структура не имеет точного соответствия на Западе, если не считать вскользь упомянутых выше протестантских мистиков. Этот религиозный институт вкорне отличен от того, что мы обычно обозначаем словом «Церковь»; он устанавливает связь каждого из циклов пророчества (нубувват) с определенным циклом посвящения (валайат) в скрытый смысл буквы Писания.Шиитский гнозис как инициатическая религия представляет собой посвящение в доктрину. Вот почему было бы не совсем верно переводить валайат как «святость», хотя это делается сплошь да рядом. Каноническое понятие святости весьма далеко от значения термина валайат. Валайат как посвящение и инициатическая функция есть духовное служение Имама, харизма которого состоит в том, чтобы посвящать верующих в эзотерический смысл пророческих откровений. Более того: имамат как раз и является этим смыслом. Имам как вали — это «великий учитель», руководитель посвящения (слово вали, перенесенное таким образом в иной план, сохраняет свое двойное экзотерическое значение: с одной стороны — друг, сотоварищ; с другой — господин, покровитель).
Вторая тема, тема циклов Откровения, неотъемлема от самой идеи валайата. Валайат, как только что говорилось, опирается на теорию пророческих циклов: профетология и
176
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
имамология суть два нераздельных света. Эта теория циклов Откровения, обретающая в исмаилитском гнозисе черты, роднящие ее с темой Verus Prophetacccxi в эбионитскомсссхН христианстве, является заведомо манихейской. С другой стороны, как мы уже видели, «физиология светового человека», рост его тонких органов, разрабатывается у Симнани на основе той же теории пророческих циклов. Тонкие органы предстают в то же время «пророками твоего существа»; их развитие в «теле воскресения», соответствующее циклу воскрешения адепта в исмаилитском гнозисе, можно считать микрокосмической реализацией пророческих циклов и их эквивалентом.
И, наконец, третья тема: алхимия и астрология в качестве духовных природоведческих наук представляются для манихейской сотериологии света основными; мы знаем, что Наджм Кубра называл искателей «частицами света», заключенными во Тьме, и заявлял, что его собственный метод ничем не отличается от алхимического. Посредством такой алхимической операции у духовидца пробуждается способность к восприятию сверхчувственных миров, проявляющихся в виде фигур и созвездий, сверкающих на небесах души, на небесах Световой Земли. Эти духовные созвездия гомологичны тем, о которых учит эзотерическая астрономия (см. выше, III, 3), поскольку и там, и здесь в качестве властителя Imago mundiccc™{ выступает одно и то же лицо: Имам, являющийся и полюсом, и, в терминах духовной алхимии, «Камнем», или «Эликсиром».
Эти три темы, параллельно сформулированные в манихейском гнозисе и гнозисе шиитском, служат расширением
иуглублением основного мотива — теофании, о внешних
ивнутренних сторонах которой упоминалось выше. Именно теофаническим чувством, свойственным как шиизму, так и суфизму (а тем более — суфизму шиитскому) определяется шиитское понимание личности Имама, так и восприятие красоты у суфиев, за которыми закрепилось название «верных любви» (например, у учеников Рузбихана Ширази). Следовательно, к этому фундаментальному теофаническому чувству надлежит обращаться в тех случаях, когда мы хотим осмыслить употребление в иконографии общих живописных приемов. Личность Имама (то есть, вечного Имама во всех его
177
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
двенадцати личных воплощениях, согласно учению шиизма двунадесятников) — это, прежде всего, форма теофаническая (мазхар). Личность шахида, прекрасного существа, призванного стать свидетелем созерцания, является для верующего его личной теофанической формой; в ходе данного исследования мы встречали его под самыми разными именами. Есть нечто общее между рыцарской преданностью шиитского адепта теофанической личности Имама и служением любви, связывающим мистического любовника с земной формой, в которой ему посредством красоты открывается один из божественных атрибутов. Исторические корни этой общности вряд ли будут когда-либо полностью выяснены; она устанавливается в то время и в тех духовных кругах, о которых упоминалось выше. Феноменолога привлекают свидетельства пережитых состояний; манихейское чувство вселенской драмы было способно перерасти в чувство личной верности; вся этика иранского шиизма и суфизма достигает своей высшей точки в идее джаванмардп, то есть «духовного рыцарства»сссх*\
В силу этого становится возможным по-настоящему оценить свидетельство Абу Шакура Салими, писателя XI в., сообщающего о страстном преклонении среднеазиатских манихеев перед красотой и всем, что ею отмечено. В наше время его свидетельство старались опровергнуть, но все эти опровержения сами собой рассыпаются в прах, потому что в них простонапросто смешаны манихейские представления о световой физике с тем, что на Западе принято осмысливать в терминах ипостасного единства. Здесь остается только повторить предупреждение, сделанное нами в начале настоящей главы; уж лучше бы завзятым филологам воздержаться ото всяких вторжений в замкнутое поле философии, нежели появляться там с негодным оружием10.
Если мыслить в терминах теофании (таджаллп, зухур), а не ипостасного союза, речь может идти только о телесном вместилище (мазхар), выполняющем функцию и роль зеркала. Это вместилище, саго spiritualisccxv, может восприниматься по-разному; согласно алхимическим представлениям, о кото-
10 См. наше вступление к Jasmin, pp. 6, 20.
178