Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
рых говорит Наджм Кубра, это восприятие порождает влечение к прекрасному, воздействуя на органы чувств воспринимающего (те органы, которые, согласно Наджму Рази, делают любое явление одновременно чувственным и сверхчувственным). В соответствии с этим, он неоднократно напоминает нам, что видение зависит от подготовленности: ты видишь лишь то, чем являешься ты сам. Исмаилитские авторы, и прежде всего Абу Йа'куб Сиджистанисс™, как бы заранее отвечая на приведенные выше неуклюжие опровержения, настаивают на том, что красота не является ни врожденным атрибутом физической природы, ни материальным атрибутом плоти; физическая красота сама по себе есть духовный атрибут и духовный феномен. Она может восприниматься только посредством светового органа; ее восприятие знаменует собой переход от чувственного плана к плану сверхчувственному. Быть может, описание Абу Шакара преувеличивает черты общности между манихеями и суфиями-халладжитами, но, как писал Л. Массиньон, «оно заключает в себе сущностный характер самобытного развития той кристалльно чистой и прозрачной, как радуга, эстетической сентиментальности, которую ислам развил на основе довольно драматического манихейского понятия о пленении частиц божественного света в демоническом лоне материи».
Таково это основополагающее эстетическое чувство, которое, сохраняясь в различных своих проявлениях, выражается здесь посредством общих живописных приемов. В исламском мире Мани издавна рассматривается как зачинатель живописи и величайший мастер живописного искусства (в классическом персидском языке термины нагаристан, нагар-хана употребляются как обозначение «дома Мани», то есть собрания живописных работ или книги с цветными миниатюрами). Известно, что его живопись носила прежде всего дидактический характер; она стремилась открыть глаза зрителя на мир сверхчувственного, пробудить в нем любовь, восхищение ими к «сынам Света» и отвращение к «сынам Тьмы». Столь развитая у манихеев миниатюра литургических книг была, в сущности, сценографией «освобождения света»СССХУЙ. Поэтому для изображения света на манихейских миниатюрах применялись драгоценные металлы (золотая и серебряная краски). Если мы попытаемся
179
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
увязать наследие манихейской живописной техники и ее декоративных мотивов с воскрешением манихейской физики света в «восточной теософии» Сухраварди и, прежде всего, в некоторых его духовных гимнах11, нам будет легче вникнуть в смысл следующих строк Л. Массиньона: «Искусство персидской миниатюры, не знающее ни об атмосфере, ни о перспективе, ни о светотени, ни о моделировке, отличающееся металлической роскошью свойственной ему полихромии, свидетельствует о том, что персидские мастера стремились к чему-то вроде алхимической сублимации частиц божественного света, заключенных в красочной "массе". Драгоценные металлы, золото и серебро, проступают на поверхности одеяний и венцов, кубков и чаш, вырываясь из лона красок».
Бегство, вознесение и освобождение — все это уже было возвещено Наджму Кубра его цвето-световыми видениями, цветами в чистом состоянии, сверхчувственными, освобожденными от ариманической тьмы поглотившего их черного объекта и явленными в том виде, в каком они расцвели в божественной ночи, «на подступах к полюсу», в Terra lucida, «которая излучает свой собственный свет». В этом чистом свечении мы узнаем отсвет сугубо иранских представлений о хварно — свете славы, сущности существ света в их первоначальном виде, одновременно их славе, ôôÇa, и судьбе, rv/rj(см. выше, III,3). В иконографии хварно изображается в виде светящегося нимба, aura gloriaeccc™û\ подобно ауре, сияющей над головами царей и маздаяснийских священников; в последствии этот нимб стал обрамлять лики Будд и бодхисаттв, а также фигуры небесных существ в раннехристианском искусстве. Хварно служит красноватым фоном многочисленных манихейских росписей Турфана, равно как и некоторых персидских книжных миниатюр ширазской школы, напоминающих некогда знаменитые стенные росписи эпохи Сасанидовсссх1х.
Не будем же обманываться на счет значения этих красноватых фонов, воскресающих в золотом поле византийских икон и мозаик. Идет ли речь о нимбах над головами святых или о
11 В таком, например: «Ученик светового зикра, заступник народа Света, водитель света
кСвету». См. наши «Пролегомены» к Œuvres de Sohravardî (см. выше, прим. 20 и 11 [гл. II]), р. 45, и L'archange empourpré, XV, 1, pp. 483-484.
180
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
духовидческой географии того, что было названо «пейзажами хварно» (Стржиговскийсссхх), имеется в виду все тот же свет преображения: одни его частицы возносятся к своей первопричине, другие нисходят им навстречу, чтобы увлечь за собой, прочь от поверхности объектов. Здесь нет никакого противоречия, никакого разлада, но продление и продолжение одной и той же идеи. Ибо во всем восточном христианстве всегда в скрытом виде присутствует некое монофизитствосссхх1, страстный порыв к преображению, саго spiritualis Christi, по отношению к которым фана'фп-'л-ллах суфизма является, быть может, одновременно предчувствием и свершением. Противоречие и разлад следует искать совсем не здесь, а там, где Тень и тени окончательно изгнали этот свет из области иконографии.
Не станем возвращаться к ведущим темам данного исследования; речь идет не о заключении — ведь цель каждого подлинного исследователя состоит в том, чтобы открыть путь новым вопросам. Среди этих вопросов, ждущих постановки или разрешения, есть один, который уже промелькнул здесь как бы сам собой. Духовидческие апперцепции, сверхчувственные чувства, тонкие органы или центры, развивающиеся вследствие все большего самоуглубления — короче, все основные темы «физиологии светового человека» — доказали нам, что цветовые фотизмы и сверхчувственное восприятие цветов в их чистом состоянии возникают вследствие внутренней активности субъекта, не являясь простым результатом впечатлений, произведенных каким-либо материальным объектом. В таком случае перед каждым, кто знаком или солидарен с
Farbenlehrecccxxii (цветовой теорией или, скорее, доктриной)
Гете, неизбежно встает вопрос: а не существует ли между нашей «физиологией светового человека» и Гетевским понятием «физиологических цветов» некоей взаимосвязи, которую было бы желательно прояснить?
Задавшись этой целью, припомним, прежде всего, некоторые из основных положений Наджма Кубра, такие, например: если искомое — божественный свет, то его искатель сам
181
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
является частицей этого света; наш метод — метод алхимический; подобное стремится к подобному; подобное может быть увидено и познано только подобным. И тогда окажется, что Гете сам наметил путь каждому, кто хотел бы ответить на призыв иранского суфия — проникнуть в самую суть данной проблемы: «Глаз обязан своим существованием свету. Воспользовавшись побочным аппаратом чувств, животным или нейтральным, свет превратил его в орган, подобный ему самому; таким образом, глаз был образован светом, из света и для света, затем, чтобы свет внутренний вошел в соприкосновение со светом внешним. Здесь нам надо припомнить древнюю ионическую школу, не устававшую повторять, что подобное познается лишь подобным. И еще припомним слова древнего мистика, которые я перефразировал бы следующим образом:
Когда б не солнечным был глаз, Как мы могли бы свет узреть? Коль Бог бы не был явлен в нас, Как мы могли б к нему взлететь?»12
Можно было бы предоставить уже цитированным [выше] иранским суфиям связать собственные свидетельства и слова древнего безымянного мистика, которого Гете призывает в свидетели. Идея «физиологии светового человека», разработанная Наджмом Кубра в его учении о сверхчувственных чувствах, идея тонких органов, заключенных в разноцветные оболочки, развиваемая у Симнани, — эта идея смыкается с грандиозным замыслом Гете, решившего отвести «физиологическим цветам» главное место в своем обширном труде, где объясняется их мистическое значение и связанный с ними духовный опыт. Не надо только забывать, что термин «физиология» отсылает нас не к какому-то материальному организму, а к чему-то, о чем и не подозревает рационалистическая наука, помимо эмпирических данных знающая лишь абстрактные умствования. Да и сам
12 Farbenlehre (Krôners Taschenausgabe, Bd. 62: Schriften Uber die Natur geordnet und ausgewâhlt von Gunther Ipsen, Stuttgart, 1949), Einleitung, p. 176, франц. перевод Le Traité des Couleurs, Paris, 1973. К сожалению, мы не смогли использовать здесь интересный выпуск журнала Triades (Ш, 4, зима 1955), посвященный «духовному восприятию цветов». Тексты этого выпуска поразительным образом перекликаются с темами данного исследования.
182
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
Гете начинает с напоминания о том, что феномен, обозначаемый им как «физиологические цвета», был известен издавна; к сожалению, за неимением соответствующей феноменологии, он не был ни понят, ни оценен; все ограничилось разговорами о colores adventici, imaginarii, phantastici, vitia fugitiva, ocular spectracccxxxii> и т.д. Короче, цвета рассматривались как нечто иллюзорное, случайное, неосновательное; их относили к области опасных фантомов, поскольку представление о вселенной, отождествляющее физическую реальность с реальностью как таковой, во всем сверхчувственном может усматривать только спектральное, призрачное. Мы же, напротив, в ходе данного исследования научились видеть в сверхчувственном нечто иное, о чеми говорят нам наши суфии. Иэто«иное» какнельзя лучше согласуется сутверждением Farbenlehre отом, чтоцвета, которые в этом труде называются «физиологическими», принадлежат субъекту, то есть органу зрения, «глазу, который сам является светом»; более того, они являются условием самого акта зрения, который былбыневозможен, если быв нем не осуществлялось некое взаимодействие13.
Определение «физиологические», данное этим цветам по только чтоуказанной причине, обретает свой смысл и оправдание по мере того, какобъясняется понятие «субъекта», о котором идет речь. Субъект, то есть, глаз, в сущности отказывается воспринять чисто внешние и посторонние ощущения, словно бы пассивно отражая внешний мир. Но восприятие света — это действие и противодействие самой души, сообщающееся всей целокупности существа, — восприятие, при котором глаза излучают некую духовную энергию, которая исходит от всего индивида и неподдается никакому измерению (ееможно определить, лишь пользуясь теми мистическими весами, о которых
13 Ibid, §§ 1-3. Вспомним вкратце один из самых простых опытов, который может послужить нам здесь отправной точкой. На листе белой бумаги нужно расположить или нарисовать диск определенного цвета, например, синего, а затем пристально вглядеться в него. Вскоре окружность диска начнет излучать желтовато-красное свечение, яркое, но трудноуловимое (до такой степени, что ему трудно подыскать определение). Этот радужный свет (физиологический цвет) как бы старается вырваться за пределы окрашенного диска (напомним здесь о технике манихейской живописи). Наконец это ему удается, и освободившийся таким образом «световой круг» начинает словно бы витать над листом белой бумаги вокруг цветового диска. Если же этот диск быстро убрать, останется виден только круг физиологического цвета.
183