СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
говорил Наджм Кубра, см. выше, IV, 10). «Цвета, видимые нами на предметах, не являются для глаза чем-то совершенно чуждым, посредством них он впервые как бы определяется к этому ощущению; нет.Этот орган всегда расположен сам производить эти цвета и наслаждается приятным ощущением, когда что-либо сообразное егоприроде приходит к нему извне» (§ 760)cccxxiv. Этопроисходит потому, что цвета лишь изменяют сообразно с обстоятельствами некую латентную способность или потенцию, каковой является сам глаз. В сочинении Гете повторяется как лейтмотив мысль о том, что при этом глаз порождает совсем другой цвет, свой собственный, отыскивая рядом с тем или иным окрашенным пространством свободное место, чтобы заполнить его цветом, необходимым ему самому. В этом стремлении к цельности заключен основной законхроматической гармонии14, и именно поэтому «когда совокупность всех цветовсссхху предлагается глазу извне в качестве объекта, глаз радуется ей,так как сумма его собственной деятельности преподносится ему здесь как реальность». (§ 808).
Не тот же ли самый феномен [стремления к] цельности проявляется в слиянии двух пламенников — того, кто нисходит с небес, и другого, воздымающегося от земной личности, в каковом Наджм Кубра видит теофаническую форму своего «горнего свидетеля» (см. выше, IV, 9),то есть, небесного двойника, обеспечивающего целокупность его существа? Лишним подтверждением реальности этого слияния служат слова «древнего мистика», которые Гете принимает на вооружение и пересказывает во вступлении к своей книге.
Из взаимообмена, взаимодействия подобного с подобным проистекает идея особого рода действий; этидействия никогда не бывают произвольными, а их следствия убеждают нас в
14 Ibid, § 805: «Как только глаз видит какой-нибудь цвет, он сейчас же приходит в деятельное состояние, и его природе свойственно, столь же бессознательно,как и неизбежно, породить другой цвет, который вместе с данным содержит цельность всего цветового круга. Один отдельный цвет возбуждает в глазу посредством специфического ощущения стремление к всеобщности». § 806:«И вот, чтобы увидеть эту цельность, чтобы удовлетворить себя самого, глаз ищет рядом с цветным пространством бесцветное, чтобы вызвать на нем требуемый цвет» (см. пример, приведенный выше, в примечании 140). § 807: «В этом и заключается, следовательно, основной закон всякой гармонии цветов, в чем каждый может убедиться на собственном опыте, подробно познакомившись с теми экспериментами, которые мы привели в отделе о физиологических цветах».
184
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
том, что «физиологический цвет» кактаковой является прежде всего опытом души, то есть, духовным опытом самого цвета: «Из идеи противоположности явления, изтого знания, которое мы приобрели об особых условиях его, мы можем заключить, что отдельные цветовые впечатления не могут быть спутаны, что онидолжны действовать специфически и в живом органе вызывать безусловно специфические состояния. Иточно так же в душе (Gemw7)cccxxvi: опыт учит нас, что отдельные цвета вызывают особые душевные настроения»15. На этих впечатлениях и основываются значения цветов, вплоть до значения наивысшего, мистического, которое вызывало особый интерес наших иранских суфиев. Анализу этих значений посвящены прекрасные заключительные страницы Farbenlehre: «Все вышеизложенное было попыткой показать, что каждый цвет производит на человеческое существо определенное воздействие, и что он являет свою сущностную природу как глазу, так и душе. Отсюда следует, что цвет может быть использован в определенных физических, моральных и эстетических целях». Цвет может быть использован и некоторым другим образом, еще лучше выражающим внутреннее значение этого воздействия: речь идет о символическом использовании, которое Гете скрупулезно отличает от аллегорического (вопреки нашему злополучному обыкновению смешивать аллегорию и символ)16.
«В конечном счете легко уяснить себе, что цвет может обретать мистическое значение. В самом деле, схема, отражающая все разнообразие цветов, наводит на мысль об архетипических предпосылках (Urverhâltnisse), свойственных как
15Ibid., §§ 761-762; 763: «Чтобы вполне испытать эти отдельные значительные воздействия, надо глаз полностью занять одним цветом, например находиться в одноцветной комнате, смотреть сквозь цветное стекло. Тогда отождествляешь себя с цветом, он настраивает глаз и дух в унисон с собою». Здесь можно вспомнить великую поэму Низами (XII в.) Хафт Пайкар (Семь красавиц), где сасанидский царевич Бахрам Гур по очереди посещает семь дворцов, каждый из которых соответствует по цвету одной из семи планет; в каждом из этих чертогов его встречает царевна из одного из семи климатов, облаченная в одеяние соответствующего цвета, которая рассказывает ему некую пространную и символическую историю. Иллюстрируя собой известное выражение Vitacoelitus compùranda <'приобретая жизнь небесную' (лат.); возможно, Корбен также имеет здесь в виду одноименный трактат Марсилио Фичино>, эта поэма служит также одним из распространеннейших сюжетов иранской миниатюры.
16Ibid., §915-917. Выше, в примечании 26 [гл. IV], мы упоминали о важной работеодного иранского шейха прошлого века, посвященной символике {та 'впл) красного цвета.
185
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
зрительному восприятию человека, такисамой природе; исходя из этого, их взаимоотношения можно использовать в качестве некоего языка длявыражения этих предпосылок, которые сами по себе не могут затронуть наши чувства с такой же силой и разнообразием»17. Это и есть тот язык, на котором цветовые фотизмы фактически обращались ко всем ученикам Наджма Кубра, поскольку цвет является не пассивным впечатлением, но языком самой души. В семерице цветов Симнани распознавал семерицу органов светового человека, семерицу «пророков своего существа».
Быть может, последнее указание Гете подсказывает нам, каким образом духовный опыт цвета может посвящать в откровение «горнего свидетеля», небесного Вожатого, о котором говорили Сухраварди, Наджм Кубра и Симнани. «Если как следует уловить противоположность желтого и синего, если, в частности, пронаблюдать их интенсификацию в красный и заметить, как два противоположных качества тянутся друг к другу, соединяясь в третьем [качестве], тогда можно ощутить, как в нас начинает брезжить разгадка великой тайны, предвкушение того, что этим двум раздельным и противоположным сущностям можно приписать некий духовный смысл. Когда видишь, как они образуют зеленый цвет внизу и красный вверху, трудно отделаться от впечатления, что там ты созерцаешь земные существа, а тут — небесные существа
элохимов» (§919).
Слова безымянного мистика, пересказанные |
Гете, и |
в этом случае помогут нам почувствовать сходство |
между |
гетевским учением о цветах и световой физикой наших иранских мистиков, у которых она является традицией, восходящей к древнему, доисламскому Ирану. Наши рассуждения были беглыми. Многие из вопросов были не решены, а только поставлены, хотя сама их постановка оправдывает затраченные на нее усилия. В той мере, в какой оптика Гете представляется «оптикой антропологической», она всегда
17 Ibid.t § 918, заканчивающийся так: «Математикам известно значение и назначение треугольника; треугольник пользовался большим уважением у мистиков; в треугольнике может быть схематизировано множество вещей; посредством удвоения и наложения треугольников образуется древняя и загадочная фигура гексаэдра».
186
Глава VI. СЕМЬ ПРОРОКОВ ТВОЕГО СУЩЕСТВА
наталкивалась и будет наталкиваться на привычки и предрассудки так называемого «научного разумения». Ему следовало бы преследовать те цели, которые оно себе поставило. Здесь же речь идет о совсем других вещах, других целях, стоящих перед теми, кто подобным же образом испытал на себе «деяния Света».
Эту цель можно определить как сверхсуществование высшей личной индивидуальности, достигаемое путем соединения со своим собственным световым измерением, своим «световым ликом», который сообщает индивидуальности ее полноту. Чтобы это соединение стало возможным, в земном существе должна открыться тяга к «полярному измерению», возвещающая о себе беглыми зарницами сверхсознания. Физиология светового человека способствует такому открытию — именно этот процесс символически описывает Симнани, когда он говорит о духовном младенце, которого должен породить «Авраам твоего существа». Наджм Кубра признается, что ему пришлось немало размышлять, прежде чем он понял, кем является этот свет, пылающий в небесах его души, — свет, к которому восходит пламенник его собственного существа. И если он понял, что искомый свет — там, то только потому, что знал, кто был ищущим: «Искомое — это божественный Свет, а ищущий — частица этого Света». «Коль Бог бы не был явлен в нас, как мы могли б к нему взлететь?» — в свою очередь вопрошает «древний мистик», вдохновлявший Гете во вступлении к Farbenlehre.
Почти буквальное совпадение этих высказываний позволяет нам рассматривать исследование истоков и причин «физиологических цветов» как экспериментальное подтверждение физиологии светового человека, то есть, цветосветовых феноменов, наблюдавшихся и толковавшихся иранскими суфиями. И там, и тут речь идет об одном и том же — Поиске светового человека, и ответ [искателям] дан, так сказать, наперед устами Марии Магдалины в книге Пистис София: «Световой человек во мне», «мое световое существо» уразумело эти вещи, осознало смысл этих слов (см. выше, II, 1). Кто же этот искомый? И кто этот искатель? Неотделимые один от другого, оба этих вопроса не могут
187
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
оставаться чисто теоретическими. Свет, являющий откровение, всякий раз опережает свет явленного откровения, а феноменологии остается лишь констатировать свершившийся факт. Тогда пять наших чувств превращаются в чувства иного рода. Superama tellus sidéra donafccxxvû: «И оставшаяся позади земля одаривает нас звездами» (Боэций).
188