СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕКВ ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
мы увидим, что у Наджмуддина Кубра*™ цветовые фотизмыХХУ (в частности, «светоносная чернота» и «зеленый свет») возвещают и обусловливают одну и ту же психо-космическую структуру. Вотпочему ориентация в данном случае требует совмещения трех планов: день сознания составляет некий промежуток между светоносной Ночью сверхсознания и мрачной Ночью бессознательного. Божественная Тьма, Облако незнания4™, «тьма наподступах к Полюсу, «Ночь символов», в лоне которой развивается душа,— это вовсе не та Тьма, в которой заточены частицы света, Тьма крайнего запада, ад, обиталище демонов. Ориентация на полюс, на космический Норд определяет то, что внизу, и то, что наверху; смешивать одно с другим — значит просто-напросто стать жертвой дезориентации (см.ниже, V,I).
И ведь не исключено, что эта ориентация поможет нам подтвердить то, что гениально предчувствовал Мишель Гиомар. xxvii Не исключено, что наши классические оппозиции, выражающиеся в неприятии рассвета или,напротив, в страхе перед сумерками, перед «отвергнутым вечером», окажутся в концеконцов всего лишь неузнанными двойниками. То есть, дифференциацией в географических пределах Средиземноморья и Севера одного и того же великого изначального мифа. Это подразумевало бы разрыв данного мифа на два страдания, два неприятия, две
сочинения (англ. перевод: Avicenna and the VisionaryRécital, translatée! from the French by Willard R. Trask,Bollingen Séries LXVI, New-York, Panthéon Books, 1960) кратко скажу нижеследующее. В свое время оно послужило причиной известного недоумения, поскольку было целиком написано в перспективе иранистики и смежных с нею дисциплин. А ведь кое-кто из ученых не решается рассматривать Авиценну иначе как закованным в броню латинской схоластики. Кроме того, всякое мало-мальски полное понимание того или иного автора невозможно без осознания того, каким образом его мысли воспринимались и переживались той духовной средой, где он был признан; принимать во внимание только тексты предшествующих авторов (которых он сам, быть может, и не знал) значит прибегать к уловке лжеисторического «объяснения». Но есть вещи и посерьезнее. Каждый волен исповедовать тот вид рационализма, который ему по нраву, но это не избавляет его от необходимости отвечать за собственные неувязки, особенно когда дело касается слова «эзотерический» (га eaœ, батин <внутреннее>, как противоположности ха е£со, здхир <внешнего>). Мистические сочинения Авиценны составляют трилогию; оторвать одну ее часть от другой — значит обессмыслить все целиком. Разбираемые в данной книге авторы часто напоминают нам, что подобное познается лишь подобным; всякий модус понимания соответствует модусу бытия толкователя. Я так убежден в истинности этого положения, что не пытаюсь втолковать смысл символов тем, кто к ним слеп. Евангельская притча о брачном пире сохраняет свой смысл даже в научной среде. Но было бы смешно затевать полемику с теми, кто отказывается принять участие в пире; их отказ может возбудить лишь сожаление и сострадание. [Новое издание, Paris, Berg international, 1979].
24
Глава I. ОРИЕНТАЦИЯ
взаимодополняющих немощи, владеющие человеком, утратившим свое «полярное измерение», человеком, более не ориентированным на небесный полюс, оставшимся лицом клицу с дилеммой Дня, следующего за Ночью, или Ночи,приходящей на смену Дню.
Говорить о полярном измерении как о трансцендентном измерении земной личности — значит указывать на то, что она включает в себя некий противовес, небесного «напарника», и что ее целостная структура представляет собой дву-единство, unus-ambo™™. Это unus-ambo можно рассматривать как чередование первого лица и второго лица, образующих диалогическое единство благодаря идентичности их внутренней сути, в котором, однако, одно лицо не смешивается с другим. Вот почему полярное измерение обретает черты Лика, чьи повторяющиеся проявления всякий раз соответствуют как абсолютно личному опыту конкретного духовного искателя, так и реализации этого дву-единства. Именно так в Иране XII века (VI век хиджры) этот Лик выявляется в различных контекстах, принадлежащих, тем не менее, метафизике или мистическому опыту Света.
На северо-востоке Ирана Сухраварди (ум. 1191) реализует великий замысел воскрешения мудрости или теософии древнего Ирана, зороастрийского и доисламского; этот замысел венчает мученическая смерть Сухраварди в Алеппо, где он в расцвете сил пал жертвой приговора, вынесенного мусульманскими законниками. Он дал своей теософской системе название ишрак («озарение»), поскольку она ведет свое начало с Востока, который не совпадает с востоком географическим. Спору нет, мудрецы древней Персии были прежде всего представителями и хранителями этой мудрости, но их «восточная» направленность в прямом смысле слова зависела от ориентации на Восток-первоисток, родину чистого Света. За три столетия до византийского философа Гемиста Плифонахз"х труды Сухраварди сделали возможной встречу Платона и Заратуштры, свершившуюся в рамках учения, где господствуют имя и мудрость Гермеса. Тот самый Лик, что в герметизме соответствует небесному «Я», Alter Ego, вечному напарнику и спутнику, обозначается у Сухраварди термином Совершенная Природа.
Современник Сухраварди Рузбихан Ширази (ум. 1209)ххх, живший в юго-восточном Иране, бесподобный имамх™ «верных
25
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
любви»ххх" иранского суфизма, свидетельствует в своем Diarium spiritualé***™, что его решающим духовным опытом, личным инициатическим испытанием была череда видений, относящихся к небесному Полюсу; медитируя над ними, он в конце концов постиг свою личную тайную связь с цепью мастеров посвящения, символизируемой звездами в непосредственной близости от Полярной звезды.
А на самой восточной оконечности иранского мира, в Трансоксиане, Наджмуддин Кубра (ум. 1220) способствовал обращению среднеазиатского суфизма к медитационной практике, уделявшей особое внимание световым феноменам и хроматическому ряду, который раскрывает ключевую роль и значение Зеленого Света. В этом контексте вновь появляется подобие Совершенной природы, Лик, который у Наджма Кубра обозначается как его «горний Свидетель», «личный духовный Вожатый», «Солнце тайны», «Солнце сердца», «Солнце высшего познания», «Солнце Духа».
«Ты — это он», — говорит Наджмуддин Кубра своему ученику, имея в виду этот Лик,— и подкрепляет свое утверждение, прибегая к страстным выражениям любящего, который уверяет свою любимую: «Ты — это я [сам]» (анта она). Однако,ограничившись расхожей терминологией, обозначающей два «измерения» этого unus-ambo как «Я» и «самость», мы рискуем впасть в заблуждение относительно реальной сути дела. Термином «самость» чаще всего определяется безличный или деперсонализированный абсолют, некий чистый акт существования, который, конечно же, не в силах исполнять роль второго лица, быть вторым членом диалогического соотношения. Но альтернативой ему — ни в смысле опыта, ни в силу необходимости — не может быть и высшее божество каким оно описывается в догматических
определениях. Deus est nomen relativunf**™: вот какое сущностное и сущностно индивидуализированное соотношение опытным путем открывается в явленном Лике, который мы пытаемся здесь распознать под его многоразличными именами. Смысл этого соотношения может быть понят лишь в свете основополагающей суфийской максимы: «Познавший самого себя познал своего Господа». Идентичность самого себя и Господа соответствует не [уравнению] «1 = 1», а [действию] «1 х 1». Тождество сущности,
26
Глава I. ОРИЕНТАЦИЯ
достигшей собственной полноты путем умножения на самое себя, превращается таким образом в дву-единство, в диалогическую цельность, члены которой поочередно исполняют роли первого и второго лица. В трудах наших мистиков это состояние описывается еще и так: когда накаленная до предела страсть любящего становится самой субстанцией любви, он чувствует себя и любящим, и любимой. Но он не смог бы стать этим существом, то есть самим собой, не будь второго лица, другого, того Лика, который позволяет ему увидеть самого себя, поскольку и этот Лик смотрит на него его же собственными глазами:
Поэтому было бы столь же серьезной ошибкой сводить двухмерность этого диалогического единства к некоей форме солипсизма, как и расчленять его на две сущности, каждая из которых могла бы быть самой собой без соотнесения с другой. Такая ошибка оказалась бы не менее непростительной, чем неспособность провести различие между Тьмой или демонической Тенью, держащей в заточении Свет, и божественным Облакомнезнания, этот Свет порождающим. По той же причине всякое обращение к любой коллективной схеме оправдано лишь в качестве описательного метода для выявления виртуальных возможностей, повторяющихся в каждом отдельном случае, и, прежде всего, виртуальности «Я», которое не может стать самим собой без другого «Я», своего Alter ego. Но такая схема сама по себе никогда не смогла бы разъяснить суть такого реального события, как вторжение в «настоящее» «Совершенной Природы», проявление «горнего Свидетеля», достижение полюса, ибо всякое реальное событие как раз и предполагает разрыв с коллективным, приобщение к трансцендентному «измерению», которое в личностном плане предохраняет персону от посягательств коллектива, то есть, от любых попыток социализации духовного.
Отсутствие этого измерения приводит личность к падению, к тому, что она становится жертвой подобных фальсификаций. И, напротив, находясь в общении со своим «личным духовным Вожатым» (шайх алъ-гайб), она ориентируется на свой собственный центр и влечется к нему, что оберегает ее от любых двусмысленностей. Прибегая к более точному образу, можно сказать и так: ее «духовный Вожатый» и она сама находятся между собой в таком же соотношении, как два центра эллипса.
27
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
Двусмысленность божественного и сатанинского обусловлена тем, что сознание не делает различия между собственным Днем и собственной Ночью. Существует ясность экзотерического Дня: пока он диктует сознанию свои условия, «полуночное солнце», то есть инициатический свет, воссиять не в силах. Экзотерический День — это рациональные нормы, соглашательские императивы, готовые решения; этот День царит в ту пору, когда душа пребывает в ночи самозабвения. Ничего не зная друг о друге, этот День и эта Ночь тем не менее действуют заодно: душа способна жить в этом Дне лишь потому, что носит в себе эту Ночь. Конец этой двусмысленности возвещает «солнце полуночи», чьи горизонты неизбежно двоятся: оно может быть божественной Ночью сверхсознания, озаряющей световое поле сознания, а может предстать светом этого сознания, одолевающим Тьму подсознательного и бессознательного, которая его окружает. Как в том, так и в другом случае некая зарница раздирает сплетение заведомых очевидностей: фикцию причинных связей, прямолинейных эволюции, непрерываемых течений — всего того, что отягощено пресловутым «смыслом истории». И тогда, вздыбившись от Земли до Неба, перед нами предстает смысл истории совсем другого рода: истории духовного, незримого человечества, чьи скитальческие земные циклы соотносятся с «небесными событиями», а не с эволюционной фатальностью сменяющих друг друга поколений. Это тайная история тех, кто, сумев выжить после потопов, стремящихся поглотить и удушить всякую духовность, раз за разом восходят во вселенные, к которым их ведут все те же Незримые силы. Здесь необходимо уточнить смысл этой ориентации: куда она направлена и чем она должна быть, чтобы существо, превозмогающее тяготы этого устремленного ввысь движения, становилось одновременно «инобытийным существом», духовный рост которого служит залогом непрерывности подъема? В этой двусторонности, в этой взаимности и сокрыта вся тайна незримого Вожатого, небесного Напарника, «Святого Духа», сопутствующего мистическому страннику (солик), о коем излишне говорить, что он не является ни тенью, ни «Двойником» из наших волшебных сказок, но Ликом света, Образом и зерцалом, в которых мистик созерцает — и без которых он не
28