Отсутствие клуба и внеклассной работы в школе могло замещаться другими детскими учреждениями. Например, дети, жившие в семье, проводили время в детском доме. «Всё время туда ходили к ним на всякие там с... у них там спектакли, ну всё было у них там, кружки всякие. Вот у меня тётя работала поваром в этой, в детдоме. Дак я всё время туда ходила, и нам очень нравилось. Мы-то же этого не видели из школы» [ИАН, 1935]. У детей войны осталось представление о том, что в детских домах дети жили лучше, чем во многих семьях. «Детдомы раньше были - это не такие, как сейчас детдомы. Вот у нас, я и говорю, был детдом, дак они были с иголочки все одеты. И все обутые, одетые. Всё там у них было дак. Против нас они были… шикарно ходили» [ИАН, 1935].
Участие в самодеятельности для респондентов 1945-1960-х г.р. также важная составляющая воспоминаний о детстве. Такой опыт становится важным для саморепрезентации рассказчика: «Любила очень выступать в художественной самодеятельности с детства. И здесь сорок лет была на сцене, пела, ходила в народный театр, вместе с мужем ставили спектакли, есть очень много фотографий, и есть большая кассета, где праздновали мне юбилей - тридцать пять лет на сцене» [ЕЛС, 1945]. Художественная самодеятельность могла стать тем центром, вокруг которого структурируется рассказ о всей прожитой жизни.
Школа в восприятии респондентов представляется как место для самореализации. Рассказчики нередко описывают свое активное участие в жизни школы. «Что помню ещё. В школе училась, была активной. Доклады писала, тоже всё писала. (…) Так в школе интересно было, не как сейчас. Больше у нас было, как бы сказать, всего, вот, стремления к чему-то, как-то жили будущим» [ВНВ, 1960]. Респонденты помнят событие принятия в пионеры через память о внезапной трансформации обычного школьного интерьера. «Ну, я скажу, что вот в пионеры принимали, дак такое костёр электрический у нас делали. Такой костёр электрический был в классе. Нас принимали где-то, наверное, на двадцать первое, на день рождения, кажется, Ленина. Вот костёр такой электрический, помню, был. В классе и у костра принимали. Очень даже. (…) «День пионерской организации тоже хорошо помню это» [КАМ, 1952].
Школьное здание преобразуется и во время бала-маскарада: «На карнав… в школе очень часто устраивали, каждый год карнавальные эти вот бал-маскарады. Она (мама) меня всегда наряжала, и я занимала всегда призовые места в школе. Да, и даже было, ездила на районные, вот этот бал-маскарад и там занимала призовые места» [ЕЛС, 1945] .
Во многом определителем благополучного детства в 1950-1960-е гг. является возможность осуществления в детстве поездок из села в город, проводить лето в пионерском лагере. «Ну, ездить ездили. Я, например, родителей в седьмом классе в первый раз.. ну, не в Питер, а в Ленинград в первый раз меня отправили, я вот ездила. А потом в Белоруссию ездила в первый раз вот, наверно, в классе в котором.. наверно, в девятом классе в первый раз в Белоруссию ездила» [КАМ, 1952]. «И вот сколько, до десятого класса вот меня мама зимой... каждую зиму в зимние каникулы, или весной, в крайнем случае, я всегда ездила в Санкт-Петербург. Ну тогда Ленинград был. То есть все вот эти кунсткамеры и Эрмитаж - это всё вот у меня со школ... как бы со школы ещё у меня осталось» [КСЛ, 1962]. «Была возможность в пионерские лагеря отправлять детей. Мы ездили вот. Вот сосед у нас ездил в «Артек» даже» [КСЛ, 1962].
Для тех, у чьих родителей не было такой возможности, поездки и экскурсии становятся значимыми в связи со школой. О них также рассказывают в ответе на вопрос о ярких воспоминаниях. «И: А помните какие-то самые яркие воспоминания из детства? Р: Ну.. мне.. как-то раньше не запоминались. Мы.. у нас таких, чтобы ярких-то, не было такого, чтоб запоминать там что-то. Ну там, если вот когда от школы ездили, то, например, ездили мы в Ульяновск, в Волгоград по путёвкам. Вот они вот поедут, вот учителя нас собирали вот группами и возили вот. Дак вот такие воспоминания, что вот поглядели вот города, а так дак. Москву, да вот Ульяновск, да Волгоград, да вот в такие нас города возили. Что.. дак и то с учителями» [МИЕ, 1962].
Другим значимым видом досуга для детей были походы в кино. В организации просмотров школьники также принимали участие именно как служащие школы. «А в кино ещё как было. Это, как его, у нас было организовано, сами пропускали, сами продавали билеты, это было с этого, со школы организовано» [КАМ, 1952]. Респонденты вспоминают, что ходили в кино каждый день, упоминают любимые фильмы. «Ну что ещё. В кино мы ведь всё время ходили. Помню, билет был детский пять копеек, взрослый - двадцать копеек. Вот, не помню, наверно до восьмого класса мы как дети всё ходили, а потом уже как постарше стали, стали проситься у родителей на... ну на взрослые сеансы, вот по двадцать копеек. В кино ходили. И это, понедельник у нас только был выходной в клубе. А вот каждый день мы всё в кино ходили. Или мультики, или... очень любили индийские фильмы двухсерийные, шли в клубе» [КСЛ, 1962].
Пространство улицы
После занятий в школе и выполнения всех работ по хозяйству в доме, главным стремлением ребенка было «побегать на улице». Крестьянский дом не предполагал отдельного пространства для детей в доме. Социализация ребенка проходила во многом среди сверстников вне дома и вне школы. субкультура детства обязательно включала в себя «улицу». См.: Шлюмбом Ю. Школа жизни: размышления о социализации подрастающих поколений в доиндустриальной Германии // Развитие личности, 1, 2007. С.81-106. Сельские жители вспоминают в основном уличные подвижные игры: «лапта», «рюхи», «гонять попа», «чижик», «классики», «прятки», «жмурки», «магазин», «салки», «чехарда», катание на качелях, хождение на ходулях. В воспоминаниях респондентов всех поколений отличительным свойством деревенского пространства представляется его разнообразие и безграничность. «Ну а прятки, дак у нас сараев, да деревьев, да всего, дак у-у-у, в деревне интересно было» [ЕЛС, 1945]. Пространство для игр не ограничивалось, как в городе, двором. «И: И места не было, вот куда, например, родители не пускали детей без старших? ВЕД: Нет. И: В лес какой-то или..? ВЕД: Нет. Всё… что-то мы как-то сами по себе всё бегали» [ВЕД, 1928]. Осваивались ближайшие поля, посадки, дороги до других деревень. «Безграничность» окружающего пространства отложилась в эмоциональном восприятии игр: «За два километра убежим по дороге - это попа гоняли. <...> Такой городок, напилим этих, таких круглых и... один бросит, потом второй бросат дальше, потом опять третий. И так... молодежи-то много... » [СВМ, 1935]. Ограничивалось родителями лишь время для гуляний, что может стать одним из ярких воспоминаний о детстве: «Папа, вон девчонки кричат, на улицу, в лапту поиграть, можно сходить?» Он меня вот так возьмёт за руку, вот так вот (показывает, берет за руку): «Пойдём, Настенька». Под.. подведёт меня к часам, старинные часы такие, три гири и три этих, шесть, с боем. Под.. подведёт меня к часам и говорит: «Ну, вот, Ася, вот, смотри, вот эта стрелка, вот раз обойдёт кругом, два обойдёт, три обойдёт, а маленька как будет вот на девяти, на девять - чтобы быть дома. Не будешь дома вовр/емя, ну, дак, знай, что будет завтра утром. Вот, ремень сниму. (…) А мама-то выйдет в сени-то и говорит (шёпотом произносит): «Ася, если вдруг забегаешься, загуляешься, так, у меня на дворе будут ворота открыты. Тихонечко зайдёшь по двору». (Смеётся). Или скажет: «На кухне будет крючок снят с окошка». Это летом дак, с окна. «Так тихонечко зайдёшь, чтобы тихонько, чтоб отец не слышал». (Смеётся). А какое, разве в девять придёшь, с девками-то заг.. за.. забегаешься, загуляешься. То на качели там качаемся, то в лапту играем, то в рюшки, там, всё играем» [КАА, 1926]
Лапта, рюхи, качели - наиболее часто упоминаемые игры респондентов 1920-1930-х г.р. Наличие предметов для игр - значимый момент в воспоминаниях. В описании игр изготовление предметов бывает важнее описания правил игры. Одним из самых необходимых предметов был мячик, изготавливавшийся из различных средств: «Не было ничего, дак вот мячик даже из шерсти, не было мячей, дак из шерсти делали. Вот с коров начешем шерсти и вот такой мячик сделаем, и вот в лапту играем» [СВМ, 1935]. «Потом, повзрослее когда уже стали, стали играть в порох/а, на крыше вот делать, мячик кидать. Мячики шили. Ткут кросно, лён вот ткут, когда на половики, там на матрасы, на всё, дак пух под.. валится, дак там пуху насобираем вот этого и нашьём крепкие-крепкие. Вот в эти мячики, тряп/ушные были мячики, играли, в пороха водили» [КВТ, 1933]. Респонденты 1950-1960-х г.р. упоминают уже другие игры с мячами: «Да играли в разные игры. То в футбол играли, то в баскетбол, то в волейбол, вот такое у нас всё было как-то детство, вот так» [МИЕ, 1962].
Большое количество детей - значимый аспект в воспоминаниях о детстве, что противопоставляется современным наблюдениям рассказчиков. «Собиралось нас… Вот у всех семьи были большие. Собиралось нас, как его, с деревни, дак у одной семьи пять человек, у другой семьи, вот у нас, например, тоже была.. много. Вот так соберёмся и побежим там вечером играть» [МИЕ, 1962]. «Ну, больше дружили этими, как его, как сказать, больше в семьях было детей-то дак. Больше семьями дружили, больше ребят, чем теперь вот. Ну что вот, один внук, дак чем ему заняться? Надо ему компания, или садик, или что-то. А у нас ведь побольше ребят было. Пойдёшь на улицу, ак всё общее, все вместе» [КАМ, 1952]. Большая компания устойчиво ассоциируется с ее дружностью: «И гуляли, все были дружные, скопом. Никто не обижали. Рожь растёт такая, идём туда по полянке, все в обнимку девочки» [КВТ, 1933].
Кроме игр было много и других развлечений. Зимой дети также все свободное время проводили на улице. «Прыгали раньше с этих, съезд. Со съездов прыгали в снег, в сугробы» [СВМ, 1935]. Дома изготовляли лыжи, были и коньки: «На лыжах катались, на коньках катались и всё, досуг проводили, дак всё равно хорошо» [ИАН, 1935]. Самое распространенное зимнее занятие - катание с горки: «Зимой вот на санках. То на маленьких. Маленьких там не было. Мало санок было. А вот всё большие санки. <неразб.>, а там стоял такой двор, мы как об угол-то садимся, мы как эти все мыши все, с этих саней падаем все кувырком» [ВЕД, 1928].
Летом отдельным пространством для детских развлечений были водоемы. Купание в реке - одно из самых распространенных видов летнего времяпрепровождения детей, и другой стороны, одно из самых опасных. «И вот, через реку всё время бегали. Вот здесь сплавная река, дак вот бегали туда, по брёвнам вот так. Брёвна тонут теперь, дак мы детей не смеем отпустить. А в один ряд там брёвна стоят, дак мы бежим туда. И выкупаемся иногда так. Ак видно все боялись родители, что кто-то утонет, а род... дети одни в деревне, все родители на работе. Видимо не судьба, все выжили» [ИАН, 1935].
В 1950-1960-х гг. для детей, проживавших в Вологодской области, принципиально разделялось купание в озере, которое находится в деревне, или поездка к Онежскому озеру. Последнее становится уже оформленной формой досуга, которую специально устраивают родители. «У нас... ну, тут, как детство, самое приятное впечатление - это Онега у нас. И вот помнится, всё время, как мы только приезжаем туда, день рыбака особенно. Это у нас вот такое, знаете, как море. Онежское наше озеро» [КСЛ, 1962].
Потребность детей в своем пространстве выражалась в самостоятельном строительстве игровых избушек. «Избушки строили. У нас вот была избушка состроена своя из досок, из досок такая. Оклеим всё там. Газетами, обоев не было Интересно, что в рассказах о «клетках» также видны элементы представления о трудностях военного детства. Присутствуют фразы «ничего не было»: обоев, еды для домиков. Больше всего о таких домиках вспоминают респонденты 1920-1930-х г.р. В воспоминаниях респондентов 1950-х г.р. эпизоды с играми в домиках присутствуют реже. Такие игры восстанавливаются в полном объеме примерно во второй половине 1960х годов, хотя в рассказах о детстве они присутствуют неравномерно. Индустриально изготовленные игровые домики вошли в детскую субкультуру только в постсоветские времена.
, газетами наклеим, да книгами старыми» [СВМ, 1935]. Главными занятиями в домиках, по воспоминаниям деревенских жителей, были игры с куклами, «походы в гости» друг к другу. Для детей 1920-1930-х годов рождения игра в «клетки» предполагала также упражнение в приготовлении пищи из найденного в окружающем природном пространстве. «Цветы, кошечьи лапки, вот цветы может быть, а сами кошечьи лапки. Росли на болотине, на таком, на мху. Вот этих насобираем, толкушкой натолкём, водой зальём, и варили это пиво. И пили. Тогда не было не.. ничего в клетках не было, хоть чего-нибудь. Собирали всякие вот цветы тоже. Какой (нрзб) черепок. К одному в клетку придём, что как в гости, ко второй как в гости и к третьей. (…) Это всё съедим, сидим, трав каких-нибудь наклодём, всё из себя выкинем. Пива, этого вина попьем и вот так дру.. от одной ко второй, к третьей» [КВТ, 1933].
Отсутствие игрушек восполнялась богатством фантазии и окружающей природы: «На улице будку сами делали, с любых досок, каких нашли там. Делали посуду глиняную, из глины лепили мисочки, тарелочки, сковородки, чашечки чайные, чайнички, всё лепили сами с глины. Ну и вот в эти игрушки играли, вот эдак» [ИАЕ, 1932]. «С глины делали, доченька, игрушки. С глины. Ничего не было. Игрушек-то ведь не было. Лепили. У нас там такая была это… дырка выкопана, большой… большая гора, и у горы там это, глину нашли. Тогда и сами делали горшки. И вот мы все игрушечки эти все сами делали <смеется>» [ВЕД, 1928].
Респонденты упоминают, что в избушках играли в куклы, которые изготавливали самостоятельно. Одежда для кукол могла изготавливаться из растений: «И: А куклы мама не шила, сами? Р: Сама, маме некогда, сама, то тряпочную что-нибудь сошьем, а летом дак с этого же щавеля, или вон с этого падорожник большой найдем, дырку сделаем, оденем. И: Это как платье? Р.: Платье да, подорожник вот так вот сорвешь, и вот так потом сдернешь это корень, там таким этим... ручеечком или как там получется, красиво» [ИЕИ, 1926]. Респонденты 1920-х г.р. вспоминают, что с куклами играли в колхоз: «Куклы шили сами. Сошьешь, и глаза нарисуешь [смеется], нарисуешь, и играли, играли в колхоз. Во что мы больше играть, в колхоз, на работу, на дойку, коров доить. А коровы у нас были, я помню это все, вот этот такой конский щавель растет, он, я вон скосила тут вот, его вот один или два таких как сосочка сцедим [смеется] - молоко. (…) Ромашку таскали - лен был как будто, у нас там лен в колхозе сеяли, мы... так и было» [ИЕИ, 1926].
Дети сами и по-своему решали военные проблемы с пропитанием. «Мы летом занимались… еду себе искали. Вот летом, чтоб пожрать - жрать нечего - мы выходили на речку, вот сымаю рубашку, завязываю вот здесь вот у рубашки, двое пацанов держат эту рубашку, а третий загоняют рыбку в эту рубашку. Вот загоним штук десять, пятнадцать, там сколько, вытаскиваем, чистим, немецкие каски - полно их было после войны - ставим на костер, вот эту рыбку, там украдем две картошины - украдем у хозяйки там огорода или как, вот варим суп. Мы наедимся [КРП, 1935]. «Грачи делали гнезда. Вот мы сейчас полезли по гнездам. Собираем яички. Они вот такие яички. Вот мы эти яички ложим в каски немецкие, варим, сидим, едим. Мы вечером приходим, мама сидит: «Ой, чем же вас накормить?» - «А не надо, мы уже наелись» [КРП, 1935].
Походы за ягодами упоминаются вместе с перечислением игр. «В основном в лапту, да в рюхи, в это, в городки. В лес ходили. Вот всё за грибами, да за ягодами. Чтобы выжить, лето, дак в лес ходили. А зимой на санках катались, на лыжах катались. Вот это не отнимешь» [СВМ, 1935]. И для младших поколений походы за ягодами и грибами были скорее развлечением, нежели обязанностью. «Ну что, вот, грибы, ягоды. То есть мы как бы... Я не знаю, нас никто не заставлял, вот мои родители, например. Мы сами, вот, как только ягодная, грибная пора - нам уже в лес надо» [КСЛ, 1962]. «Помню, дак бегаем, убегаем. То.. яблони только созрел.. ну, там, например, поспели яблоки, мы уже и яблочку украдём там, сходим в огород. Ак ругались, что зачем воруете. «Ну мы не воруем, мы (нрзб) хочем яблоков, дайте нам, дяденька, яблоков» [МИЕ, 1962].