Проблема «покупное или изготовленное дома» могла возникать и для еды, для детей порой важнее был внешний вид продукта: «А хлеб пекли нам дома. Вот это всё было до войны. Хлеб пекли нам дома. Вот круглой буханки. Мы в колхозе работали, давали мукой. Вот, а люди-то, вот которые, родители у которых детей-то, работали, ак ведь деньги были. […] Вот, и я говорю, дай, бабушка, денег, и я пойду куплю хлеба. Ну, бабушка мне дала. Копейки тогда хлеб-то был, я не помню, сколько копеек. Ну и вот, и я пошла. Принесла эту буханку хлеба, ребятам говорю: «Ребята, у нас сегодня будет праздник!» А они говорят: «Какой праздник?» Ну вот, я говорю: «Я купила магазинного хлеба». Радость какая была на буханку магазинного хлеба! Вот, люди, видишь, видела, что едят подружки, а у нас всё круглый, а мне охота длинного» [МВС, 1931].
Если в 1920-1930-е предметом зависти были покупные игрушки или платья, то для младших поколений социальные различия определялись другими вещами. Свидетельством относительного благополучия (для 1950-х), а вскоре и «необходимого» для «полноценного» детства предмета, выступал велосипед, для детей постарше - мотоцикл: «Большого богатства изобилия же не было раньше. Но в то же время вот то, что надо нам, всегда было. Вот велосипеды, например, уже мотоциклы… вот брату-то ковровец такой небольшой, помню, подростком был уже куплен» [ЕЛС, 1945]. Если в доме не было велосипеда, то это отмечается, дети могли брать велосипеды на прокат: «Велосипедов не было, были дорогие. Брали за прокат велосипедов 15 копеек в сутки. Ну, катались» [ВНВ, 1960].
Школа и другие образовательные учреждения
Заметно представление респондентов об обязательном наличии в биографическом рассказе темы образования. Рассказы о школе присутствуют во всех начальных биографических нарративах, но значимость пространства «школьного» и ценность его содержания в жизни ребенка для разных поколений разная. В некоторых рассказах респондентов 1920-х годов рождения только вскользь упоминается о сроке обучения. В рассказах респондентов 1950-х г.р. события, происходившие с ребенком в школе, могут стать центральными событиями в воспоминаниях о детстве. Особенности репрезентации темы школы в каждом отдельном воспоминании тесно связаны с общим лейтмотивом рассказа и центральной темой нарратива. Отдельные сюжеты, связанные со школой, например, особо устойчивы в меморатах о войне, когда повествуется о трудностях военного времени респондентами 1930х годов рождения. Такие как «одна обувь на всех детей в семье». Устойчивы отдельные упоминания, не развивающиеся в длительные рассказы, например, о том, что писали в школе на книгах и газетах.
Если рассказчик в воспоминаниях о детстве 1930-1940-х гг. переходит на более подробное повествование о школе, он часто дает ее внешнее описание. Иногда указывает количество зданий и тип построек. Для обозначения начальной школы в целом может служить название «деревянная школа». Респонденты 1920-х г.р. не забывают упомянуть о том, что специально построенное здание отсутствовало, а для занятий был выделен какой-либо жилой дом. «Сначала в деревне школы были у нас, не было школы выстроены, просто в домах. Пусты квартиры были дак мы училися» [ФВК, 1921].
В рамках устойчивого представления о том, что «раньше и детей в селе было больше, и веселее было» значимым становится само количество детей в школе. «Ну мы учились, школа у нас, правда, была, в Гуляево ходили. Большая школа. Было начальная, но до четырёх классов, но в каждом классе было по два. Первые два и так далее, два вторых, два третьих, два четвёртых. Очень много было детей» [ИАН, 1935]. Здесь проявляется дискурс современного «угасания» деревни. «Молодёжи-то много, сто двадцать учеников было, когда я училась. А теперь и школы нет дак. Теперь и школы нет, девочки. Вот в Маринской школе сто двадцать человек было, когда я училась» [СВМ, 1935]. Такие утверждения характерны и для респондентов 1950-х г.р. «Ну, в классах ведь много было у нас ребят, помногу ребят было, чем теперь. Классы-то были большие тогда. Даже по два класса было, «А», да «Б» классы, а теперь одного класса они набрать не могут» [КАМ, 1952].
Наличие школы в своей деревне или в соседней немаловажно для крестьянского ребенка. Школа была местом экстраординарным, добраться до нее составляло серьезную проблему. В воспоминаниях обязательно упоминается, насколько далеко была школа в километрах. Перечисляется, что было по дороге в школу. В воспоминаниях респондентов 1930-х г.р. дорога до школы описывается в контексте сложных жизненных условий в войну. Единственная фраза о школе в нарративе может звучать следующим образом: «В школу не.. школа была от нас далеко. Вот мы жили.. как бы отсюда тридцать километров ещё туда, к Ленинградской области. А в школу надо было вот в Нижнюю Водлицу идти, отсюда десять километров. Обуть нечего было…» [ИАЕ, 1932]. В связи с удаленностью школы важным становится событие начала посещения семилетней школы: «Ну это, значит, сорок второй год. Четыре года я училась в этой деревне, в Сюрге. Четвёртый класс закончила, перешла в пятый класс. В пятый класс надо было три километра. Зимой, мороз, метель, иногда и дороги нет, мне приходилось на лыжах ездить через болото. А лыжи какие? Тяжеленные, широкие такие, охотничьи, путних лыж-то не было. И купить негде, и не на что было купить» [МНМ, 1930].
Для 1950-1960-х также сохраняются воспоминания об удаленности школы как важная характеристика данного учреждения. «Ну чего сказать, школа, школа у нас рядом, а у него (у мужа) вот школа, школа далеко, а у меня, например, рядом школа была» [КАМ, 1952]. Но о далекой дороге до школы в нарративе о послевоенном детстве может говориться уже и с положительной стороны: «Ну а чо, детство, я вспоминаю, не плохое было, неплохое, иг… вес… весёлое. Школа далеко была, зимой отец на лошади в санях даже нас возил. Деревенских насадит многих и свезёт, потому что метель иногда, дороги замело. Всё, так что жили хорошо» [ЕЛС, 1945].
Процесс обучения, предметы, оценки в школе респонденты всех опрошенных поколений сельских жителей редко описывают, объясняя это тем, что не было ничего специфического. «В школу ходили, дак в школе, там занятия; так же, как и сейчас всё было, и хорошо, и всё нам нравилось» [ИАН, 1935]. Некоторые респонденты считают нужным упомянуть в одной фразе об успеваемости. Для респондентов 1920-1930-х г.р. характерно, что речь в этом случае идет не об одном лице, а о нескольких либо целой недифференцированной группе. Не всегда ясно, говорится ли о детях в семье, либо подразумеваются еще большие группы: «А в школу ходили, дак ну что, учились нормально мы» [ИАН, 1935]. «Учиться мы не учились, мы три класса с горем пополам, только расписаться умеем и всё. А потом уж просто так по научке» [БЭГ, 1929]. Показателем образованности или хорошей учебы для респондентов 1920-1930-х г.р. часто становится красивый почерк.
Для респондентов 1920-х г.р., большинство которых закончили только начальную школу, воспоминания о школе ассоциируются с личностью учительницы, которая вела уроки одна все четыре года. «В одном всё помещении. Всё одна бедненькая. Такая хорошая, Анастасия Алексеевна. Я так ее помню, она самостоятельная женщина была, румяненькая, щечки. И вот столько нас было народа» [ВЕД, 1928]. С учительницей связаны эпизоды с обучением, с играми, с хозяйственными работами. «А летом вот, ещё учительница, дак, ходили в колхоз, пололи яровые, там, овёс, ячмень, этот, какой тебе, пшеницу. Ходили с учительницей, вот артелью, идем всем классом, полем. А это, (нрзб) большая, дак у нас у каждого по ножику» [РАИ, 1931].
Тема труда в школе и поддержки работы школы в сложных военных условиях активно затрагивается в воспоминаниях респондентов 1930-х г.р. Жители помнят о том, как заготовляли дрова для школы. «Плохое детство было. А потом даже заготовляли дрова для школы. Вот с Зоей и с Изотовой. Сами ходили, для школы заготовляли дрова. МГ: Школьники? СВМ: Школьники. Ходили, заготовляли дрова для школы. На санках возили. На санках возили дрова, чтобы школу натопить. Вот, девочки» [СВМ, 1935]. Этот момент может стать для рассказчика и иллюстрацией к общему заключительному выводу о детстве в конце интервью: «А детство-то было, - на себе дрова носили. Дома и в школу, и поленили... поленницами» [СВМ, 1935]. В воспоминаниях о периоде войны рассказ о школе позволяет респонденту показать помощь взрослым со стороны «поколения детей» в условиях всеобщей беды. Упоминается, например, что на уроках труда изготовляли одежду для фронта.
«Школьные работы» отложились и в памяти о детстве 1950-1960-х гг.: «А зимой дак.. зимой тоже, когда собираемся.. школа.. так всё больше мы в школе, всё в школе, вот школьные работы всё исполняли вот там. Скажут, школьную работу исполняем. Школьную работу, а так.. В бригаде работали, сначала лагерь был, потом бригада, работали в бригадах, пололи картошку, пололи гибрид. В школе.. вот как мы в школе» [МИЕ, 1962]. Школа репрезентируется как место учебы и обязательного труда. Стереотип школы - места принудительного труда складывается еще для поколения 1930х и продолжает транслироваться на протяжении всего изученного периода.
Респондентом поколения 1950х гг. отмечается эстетическое впечатление от пространства вокруг школы, создаваемого самими детьми: «Но школа дак вся в цветах была, всё цветы, всё ухаживали летом, около школы цветов. И сейчас-то вото ездила, дак цветы у школы есть, очень даже хорошо» [КАМ, 1952].
В рассказах о школе 1920-1950х гг. обязательно присутствует также такой важный сюжет детских воспоминаний, как еда. «А когда мы.. поступила я уже в седьмой класс, это очень запомнилось, школа, очень хорошо. Нам, как большая перемена, в школу придут, по чашке чая принесут и по кусочку хлеба. Это был сорок-то седьмой год тяжёлый» [КВТ, 1933].
Важная проблема для детей 1920-1930-х г.р. - что одеть в школу. Распространенный сюжет: одна обувь на всех детей в семье. Такие сюжеты являются предметом воспоминаний в ситуации общения между самими жителями деревень: «У нас в прошлом году встреча выпускников была. Юбилей школы был. (…) Ну, они приезжали, и мы вспоминали, как это жили-то. За подснежной клюквой ходили весной. Говорю, как нас родители отпускали за подснежной клюква... клюквой - нечего было обуть. Босиком. Только снег сошёл, и вот ходили. А он вспоминал: «Валя, - грит, - помнишь, у нас одни валенки были, на трёх детей одни валенки. Лида в Андому уйдёт, а мы, - говорит, - обуть нечего». Босиком с Юркой бегали. Валентин и Юрка - два брата. Вот в Маринскую школу. Под себя, говорит, подвернём ноги, и так на уроках сидели» [СВМ, 1935]. Ср.: Катриона Келли. Роскошь или первая необходимость? Продажа и покупка товаров для детей в России в постсталинскую эпоху; Анна Тихомирова. Микки-Маусы на майках: детская одежда в СССР, 1950-е-1980-е гг. // Теория моды. Вып.8: Детство, 2008.
Отношения с одноклассниками мало присутствует в текстах всех трех поколений. Респонденты ограничиваются общими утверждениями «мы были дружными», выражающимися, например, в том, как большой группой вместе ходили из деревни в школу. Тема отношений со сверстниками в школе может стать важной в рассказе того респондента, для которого значима тема этнокультурных отношений. Ср. общее представление о детстве респондента: «Короче говоря, всё.. всё детство.. почему и это… Иногда рассказываешь… даже со смехом, а так дак. Всё.. Дак всё всё.. Ну всё детство было сопротивлением. Чему-то надо было сопротивляться, отстаивать себя, за сестёр» [ИМТ, 1946]. «И такая у вепсов была кликуха - «кайван» дразнили, «кайван». А культурная назывка, но так не называли, - «белоглазые. (…) Прибежали в класс ко мне на большой перемене и сказали, что вот, кайван, твою сестрёнку остригли, твою сестру остригли. Ну а я бы прибежал туда, к ней в класс, ну я в пятый, она в третий класс ходила. Сидит на парте, там её там тыкают: «Ты кайванка». В общем, я тут, короче говоря, ну отбил сестру, короче, чтобы не дразнили там, там не тыкали. В общем, стул сломал одному об голову, в общем, натворил тут. Но отбил» [ИМТ, 1946]. биографический нарратив детство субкультура
Школа представляется местом, где было массе ребят «весело и интересно», где на переменах с детьми играли учителя. «А в школу ведь вот ходили. Теперь не знаю как, а тогда, что. В школу придешь, перемена, а учительница с нами в коридоре играет какую-ни игру. В общем, жили плохо, но было весело и радостно» [РАИ, 1931]. Однако в начальном автобиографическом нарративе редко присутствуют подробные описания игр. Женщины-респонденты поясняют об играх в школе только в лейтмотивном интервью. Мы видим, что игры в школе были наполнены символикой крестьянской работы: «Так и игры вот, кругом собираемся и вот это, или вот одна сторона там, или как, и с этой стороны дак вот, например: «А мы просо сеяли, сеяли». Подходишь и это, а они поют: «А мы всё вытопчем, вытопчем». Опять наша сторона, например, поёт: «А чем же его вытоптать, вытоптать?», а они говорят: «А мы коней выпустим, выпустим». - «А мы коней в плен возьмём, в плен возьмем». Опять они поют: «А мы коней выкупим, выкупим». - «А чем же вам выкупить, выкупить?» - «А у нас девица есть» (смеется) Забыла уж» [РАИ, 1931]. О такой игре помнят и респонденты из Ленинградской области. Рассказчица вспоминает, как игра заканчивается: "А чем же вы вытопчите, вытопчите?" - "А мы коней выпустим, выпустим", вот такая ерунда была, потом в плен возьмут там чего-то. Потом даем выкуп девчонку, скажут какую девчонку или мальчишка. И поем: "В нашем полку убыло, убыло", а там: "Прибыло, прибыло", и ихнем. Так все играли, это мы на перемены играли да» [ИЕИ, 1926]. Респонденты 1930-х г.р. отмечают также, что «в школе играли в ручейки. Потом, в колечко играли: «Колечко, колечко, выйди на словечко». Вот так» [СВМ, 1935]. В воспоминаниях младших поколений 1950-1960-х гг. игры также разделяются на «уличные» и те, в которые играли в школе.
С представлением о школе, как месте, где «интересно и весело», тесно связаны воспоминания об участии в общественной деятельности школы, в художественной самодеятельности. Яркие единичные воспоминания респондентов 1930-х г.р. больше всего связаны с участием в школьных постановках. «Ну потом уже поболь.. побольше я стала, война идёт, мы в школу ходили, выступали в школе, война началась когда. Я выступала, помню хорошо, стихотворение рассказывала. «Вороне, где-то там, говорит, человек, послал кусочек сыру… (…) Вот так, сценки играли песни пели» [КВТ, 1933].
Важное место в околошкольной жизни детей занимал местный клуб. Если в деревне не было клуба, а школа не уделяла внимание культмассовой работе, дети могли сами организовывать концерты в приспособленных помещениях. «И концерты ставили, мы сами артисты были всей деревней. Девчонки соберёмся, и вот эти кто-то там, или библиотекарь, или завклубом, они нам... руководят нами, и такие концерты ставили. И под баян, были парни, которые играли. И вот концерты ставили, песни пели, стихотворения говорили, стихи читали, частушки пели, пьесы ставили. Всё, всё было, сами. А пока клуба там не было, в церкви, где-то на квартире, вот дом там, ещё в той деревне дак целый стоит. Вот Карпина Антонина Ивановна-то рядом с магазином. Дак вот попросимся, у кого такое, пустует там половина, вот и там намоем всё сделаем и концерт... занавески каких-нибудь там навесим, и всё, и концерт. И вот как-то было, заинтересованность такая, что нас никто не заставлял, а вот мы всё хотели делать» [ИАН, 1935].