Основным предметом анализа в данной подглаве будут начальные автобиографические нарративы. Сюжеты, связанные со специфически детским опытом также во многом стереотипны, яркие воспоминания представлены редко. Сюжеты часто служат иллюстрацией к общим стереотипным утверждениям. Отдельные эпизоды часто представлены короткими рублеными фразами, они освещались иногда более подробно в лейтмотивном интервью. Поэтому для пояснения содержания начального нарратива, в этой главе мы будем обращаться не только к самостоятельным рассказам, но также, к другим частям интервью.
Семья
Рассказ о детстве в исследуемых нами текстах обычно начинается с описания пространства семьи, где ребенка окружали родители, нередко бабушки и дедушки, а также большое количество братьев и сестер. В начале самостоятельного рассказа о детстве респонденты часто подробно описывают родителей. Тема родителей особенно широко представлена в рассказах о детстве респондентов 1920-х г.р. Описывается происхождение, образование, место работы, личные качества, связанные не только с ролью матери или отца. Для респондентов важно, например, отметить значимость отца в пространстве сельского сообщества. В рассказах респондентов 1920-1930-х г.р. воспоминания о событиях, связанных с матерью, в основном освящают ее заботу о пропитании семьи, заботу о здоровье ребенка и его одежде, указания по выполнению домашней работы. С отцом воспоминания респондентов того же возраста связаны со строгостью, например, в позволении допоздна «бегать на улице», а также с подарками, сладостями, принесенными из магазина, или привезенными из города (также с фронта). Значимы воспоминания о том, как отец занимался каким-либо ремеслом, например, рыбачил или шил сапоги. Рассказывается и о бабушках и дедушках, которые помогали в хозяйстве и пропитании, заботились о детях, изготавливали игрушки. В воспоминаниях рассказчиков 1945-1960-х годов рождения появляются сюжеты, когда мать участвует в решении конфликтов сына в школе, заботится о том, чтобы дочь была лучшей на школьных карнавалах.
Много в текстах повествований о помощи в хозяйстве. Крестьянский ребенок включался в домашнюю работу с самого раннего детства. Респонденты 1920-х г.р. обычно не помнят раннего детства, есть одно редкое воспоминание, как утверждает респондент, из четырехлетнего возраста: «Ну, а четыре года, вот если вы хотите рассказать, послушайте, посмейтесь. Вот мне было четыре года, меня мама послала полоть морковку. Вот показала: вот такими вилочками трава - эту не трогай, остальную поли. А я выполола, что не посмотрю трава, вся вилочками, у меня чисто, гладко, хорошо. Потом веником отсегала, что я все выполола» [ЛЗН, 1920].
Положение ребенка социальном в пространстве семьи определялось в первую очередь его соотношением по возрасту с другими братьями и сестрами. Для респондентов, которые были самыми старшими детьми в семье, важной темой является уход за младшими братьями и сестрами. Эта обязанность описывается в контексте общей работы по дому, иногда является и подтверждением, что детства не было. Распространенный сюжет - надо нянчиться с младшими братьями или сестрами, а ребенок думает об игрушках. На эту тему много разнообразных рассказов. «Ну и нянчила я, мама уйдёт, дак у бабушки мы оставались, но всё время б/ыла с детьми, и был у меня братец такой Коля с тридцать восьмого года был. Ну и играем, эти игрушки собираем, стружки-то все собираем, а мне надо его кормить. Вот такая длинная была это, лавка, такая скамейка от стены до стены. Я сижу, этого, беру Колю этого, что иди покушай. Кашу беру, молоко беру, начинаю его кормить, а сама гляжу, что другие-то дети игрушки-то эти всё хватают, дедушка делает, хватают, а у меня-то нету игрушек. И, [смеется] ой, Коле-то кричу, говорю: «Колька, ешь ты быстрее! [смеется] Игрушки-то ведь все возьмут, говорит, соберут». А потом Шура глядела, это двоюродная сестра моя была, она тоже в моем возрасте и тут же у бабушки тоже жила. Ну, а она говорит: «Да Тонька, что ты в ухо пихаешь Кольке-то, чего заставляешь [смеется] есть-то!» Вот такое было детство» [ИАЕ, 1932].
Часто сюжеты строятся вокруг самого предмета зыбки. Старшие дети пытаются сесть в зыбку, вследствие чего она ломается. Распространен сюжет, когда старший ребенок оставляет малыша дома, сам выходит на улицу и качает зыбку с помощью веревки, в то время как веревка обрывается, а зыбка опрокидывается.
Быть старшей в семье - значимый момент для самосознания личности, который во многом влияет на представление о своей судьбе. Важный аспект в представлении «старших» о сравнении своей «участи» с тем, что досталось младшим - это образование. Респонденты, которые были старшими детьми в семье, часто указывают на то, что из-за необходимости помогать родителям, закончили меньше классов, либо не получали дальнейшее образование. Относительно образования оставались и представления о гендерных различиях: «У нас у мамы два брата. Когда дедушка жил с бабушкой, они… он сказал: «Ребят нужно учить, сыновей, а дочь учить не надо». Вот мама кончила четыре класса, она должна прясть, знать готовить и уметь все делать по хозяйству. А сыновей он отправил учиться. Старшего сына, Диму, он отправил в Ленинград на летчика, он летчиком был. А младший, дядя Ваня у нас, он его отправил в техникум на… по… по связям… по телефонам… связи, связь» [КРП, 1935].
Для «младших» тема общения со «старшими» показывается другой стороной. В их рассказах иногда повествуется о том, как обижали, обманывали, подшучивали: «Ну играли там вот по-разному, всяко там играли, дак вот это. Я самая младшая была, дак меня всегда везде совали. И в крапиву иногда совали, а то маленькая, дак и крапивой нахлопают» [МИЕ, 1962].
В воспоминаниях о войне становится значимой тема еды. В связи с этим особо ценны воспоминания из довоенного детства о сладостях, которые были дома или приносились отцом из магазина. Приведем в качестве примера начало ответа на вопрос о воспоминаниях, связанных с периодом до 1941 года: «Детство до войны. Так, до войны папа работал счетоводом в колхозе и продавцом. Но тут, конечно, до войны детство было так, нормально. Помню, он приносил повидло с магазина. Это для нас в деревне, конечно, было дико. У нас же там яблонь почти не было. Ну, бублики всякие, пряники, внутри там начинка была. Вот это было, конечно, лакомство. Но сахар был, помню, большими головками, вот такие, как это, как стожок, головка стоит. Там было два дома у нас, летний и зимний. Так вот, зимой, когда в зимнике жили, а в летней комнате - там сахар. Там топорик стоял, и вот топориком тюк! - и на кусочки. Ну, сахаром, конечно, не баловали, потому что.. ну.. и денег не было тоже» [МНМ, 1930].
Подобные воспоминания присутствуют и у респондентов 1920-х г.р. «Яблочко, бывало, папа заработат денег по печной-то работе, бывало, конфетки вот такие длинные, мятные такие, красивые такие, и ещё и бумажками. В кармане нам… нам купит всем по конфетке. Ну, придет: «Ну, идите, ну, ребятишечки, давайте-ка подходите ко мне, конфеток дам». Вот подходим, всем по конфетке нам. Радуемся-то, радостей-то. «У тебя там какая конфетка, покажи-ка?» Какие бумажки-то [Смеется]» [КАА, 1926].
В воспоминаниях респондентов 1950-1960-х г.р. встречаем сюжеты о том, что ребенок не любил некоторые продукты: «Ну а потом перед школой меня решили сдать в детский сад. Естественно, я кофе, не знаю, почему, мы с сестрой не пьём ни кофе, ни какао. Вот я помню, что мне в детском саду, столик такой маленький поставили это, и я не... ни... как... как плохиш, в общем, взяла, это, вылила. «Что это, что вы тут мне дали, давайте мне чай». [Смеется] И мама потом покупала вот эти специальные, ну, там, я не знаю, на месяц поди, наверное, чай. И что, пожалуйста, девочке моей, когда у вас будет там кофе в меню или какао, дак вот вы, пожалуйста вот... ну как бы старайтесь ей это давать» [КСЛ, 1962].
Присутствует в воспоминаниях и тема одежды и внешнего вида. Яркие воспоминания респондентов 1920-1930-х г.р. Яркие эпизоды респондентов 1945-1960-х г.р. связаны большей частью с экскурсиями, поездками, пионерской организацией. В рассказах респондентов 1930-х г.р., чья репрезентация детства больше склонна к лейтмотиву «было трудно, но весело и хорошо» яркими представляются воспоминания о выступлениях в художественной самодеятельности. связаны часто с вещами, подаренными на праздники. В 1920-1930-х гг. это была обычно одежда, привезенная отцом из города: «Один год привез он [отец] мне пиджак. Такой вот… боковые карманы. А пиджак-то он зимний. Так я летом ходил в нем. По всей деревне [смеется]» [ЛСИ, 1927]. Покупная одежда была редкостью и особо ценилась, в основном одежда для детей изготавливалась самостоятельно родителями. Поэтому подарки из города были особой ценностью.
Отца мог «замещать», например, дядя из города. «Обноски» двоюродных сестер - отдельная тема для воспоминаний: «Нас всё обеспечивал этот дядюшка. Он потом женившись, он женатый был, у них была дочка Муза, […] То обноски привезёт эти Музины. Ну вот. А так оттуда всё. Купит, и нам привозил, дак у нас, всё мы носили вот это вот дядюшкино. Он у нас был вместо отца. Вот» [МВС, 1931].
Родственники из города выступали и «информаторами», а также могли привозить особую редкость - заграничные вещи: «Он [дядя] летал в Германию, везде, он только сказал, когда приезжал последний раз, сказал: «Настя, у нас будет война, война с немцем. Вы думайте, живите и собирайте, что война будет с немцем». Он уже знал. Ну да, он привозил ей шторы. Привез. У нас в деревне ни у кого не было штор плюшевых. […] Я помню, вот мне он привез туфли, ботинки такие. Я их носила не знаю сколько, они так и сгорели у нас потом. Помню платишки мне привез, прислал красивый такой коротенькие платишки. Ну, так же не носили тогда такое. Мы ж носили во, холщевое» [ВЕД, 1928]. Иногда подарки из города или из Германии оказывались настолько «хороши» для села, что осуждались детским сообществом.
Приезжающие из города в село дети были примером для подражания. В воспоминаниях присутствуют эпизоды, когда дети сами пытались переделать себе одежду: «Ну вот. Ну, приехали у нас ленинградские пацаны, они все в шортах. А как же, нашим ребятам так хочется, пацанам, тоже поди шорты. Он приходит, говорит: «Рая, как я хочу иметь такие штаны короткие». А я говорю: «Сымай. А мы сейчас обрежем твои» - вот эти вот, с брезентухи. Ну, он снял. Мы поискали, поискали ножны, нигде не нашли. Я говорю: «Ложи на чурку». Он положил на чурку. Я, говорю: «Положи туда палочку» - положили. Я говорю: «А топором буду рубить это». Ну, он положил штаны, это снял, положил палочку, я топором хлясь, хлясь, хлясь - всё, отрубили мы с ним штанины. Он одел, одна длинная, другая короткая. «Давай другую подравняю». Мы эту опять, эту подровняли. Одел, стал в коротких штанах. Вдруг приходит мама с работы, а у Саши… она на него смотрит: «Это что такое?» Я говорю: «Он ребят [неразб. - увидел?], приехали, у них у всех короткие штаны, а Саша тоже хочет короткие штаны». Как она нас била вот этими отходами штанами! [смеется]. Вот эти штаны, которые осталися, она и меня и его, и меня и его этими штанами. «Да в чем же он пойдет в школу! Да ты понимаешь, мне больше не с чего сшить! Последняя юбка, больше всё… Что ты наделали вы, вы думали головой!» Вот сидим мы с Сашей, плачем и сшиваем вот эти штаны с ним. [смеется]» [КРП, 1935].
Девочки тоже стремились быть похожими на тех, «кто побогаче», некоторым удавалось изготавливать из подручных средств туфли на каблуке, следуя «городской моде»: «Бедно жили, ничего не было. Вот. А другие-то дети жили побогаче. Вот. И надо было.. туфли захотелось на высоком каблуке, не было. Ну и вот, и что. Я говорю.. мы.. двум подружкам я говорю: «Давайте сейчас придумаем себе тоже туфли на каблуках». Ну были какие-то у нас босоножки по-моему. Ну вот к этим босоножкам (ведь надо додуматься!) вот эти [взяла в руку катушку ниток] [смеется]. Вот эти были как-то приделаны каблуками. Вот эти, катушки. Так вот катушки вместо каблуков. Ну, потешно было, обшивали, обшивали тряпкой, чтобы.. так ведь видно» [МВС, 1931].
Проблема социальных различий выражалась и в наличии/отсутствии покупных игрушек. «Ну, дак вот приехали в соседний дом к нам, семья приехала, и вот такой шарик у них был [показывает] такой величины ярко-ярко-розовый. А у нас-то игрушек не было, а у меня в этом доме жила подружка как бы мы девчонки дружилися с этой девочкой, звали её Шура. И вот я рас прихожу туда, дак этот шарик на стене вот так, как бы вот тут повешен этот шарик. И я потом в каждый день бегала туда глядеть только на этот шарик. И всё думала, что [смеется] если б у меня хоть один бы такой шарик был бы, я бы только на него любовалась! Вот так [смеется]» [ИАЕ, 1931]. Игрушки могли дарить родственники или соседи в деревне: «Вырезал, там у нас дед был такой, рядом жил. Он вырезал нам, и куклы вырезал там, и собак вырезал, помню, и зайчика вырезал. Дарил нам» [ВЕД, 1928].
Но чаще всего в рассказах о войне присутствуют утверждения, что «игрушек не было» и «все делали сами». «Ну а до войны какое-чего я помню. До войны игрушек у нас никаких не было. Игрушки, летом играть охота было, дедушка у нас был, строгал, посуду делал деревянную. Ак вот это стругу строгал, дак мы вот эти вместо игрушек вот эти стружки все собираем, тогда такие красивые стружки нам казалися» [ИАЕ, 1932]. Формула об «отсутствии игрушек» означает отсуствие фабрично изготовленных, купленных в магазине игрушек. Функция производства игрушек для детей (внуков) лежала на дедушках, и в целом, вероятно, на всех стариках деревни.
Если в воспоминаниях респондентов 1920-х г.р. значимыми подарками для детей были предметы одежды, то в рассказах о «довоенном» детстве яркими воспоминаниями становятся эпизоды о подаренных игрушках: «Яркие воспоминания - мне мячик купили [смеется] резиновый. Ни у кого не было мячика, у меня мячик. Папа привёз мячик» [МНМ, 1930].