Желанным и ожидаемым для ребенка 1920-1930-х гг. было включение в молодежную субкультуру или возможность присутствовать на свадьбах, на молодежных гуляниях, посиделках, танцах, святочных гаданиях. Дети также стремились по примеру взрослых «собирать веселинки» [РАИ, 1931]. Эта тема редко раскрывается в начальных автобиографических нарративах, но в самостоятельных рассказах с преимущественным представлением о детстве, как о периоде, когда «было трудно, но весело и хорошо», танцы и «беседы» эмоционально описываются. «А плясали.. мы.. беседы были, плясали, маленькие были.. и большие были. Большие девочки большие, а мы на маленьких были, дак мы на бесёдах плясали. Играли под язык: «Ать-кать-куд-кать-куд-кать-куд». Вот эдак. (смеется) Вот, Зоя Павловна, у нас под язык играли. ТЗП: А у нас балалайка была. КВТ: Ну вот, у нас не было балалайки. Балалайка и гармошка была у старших, а это у маленьких, у нас маленькая беседа была» [ТЗП, 1926; КВТ, 1933].
Детская субкультура тесно была связана с мифологическими представлениями и знаниями о запретах, воспринимала их от взрослых, переосмысливала и даже актуализировала. Такие «потайные знания» могут быть очень значимы среди воспоминаний о «практиках детства», особенно если воспоминание связано с избеганием или, наоборот, навлечением опасности для жизни ребенка. Именно в связи с произношением запретных слов могут объясняться произошедшие с ребенком события. Так для одной нашей респондентки одним из особо ярких воспоминаний о детстве оказывается следующий нарратив. «И вот: «Бабушка, я пойду за рыжиком (за засоленными грибами в соседнюю деревню к родственникам)». «Куда ты пойдёшь?!» А сто пятьдесят грамм хлеба было. Вот, значит. «Как поедешь без всего?» «Я талончик с собой возьму». Там, значит, вот, там, эти, карточки вот тебе.. отдашь талончик, и хлеба дают на один день, там, если поехала. Хорошо, решили.. И она потом никак не отпускала, я всё равно своё. А она: «А неси тебя леший!». Вот бабушка мне сказала. Хорошо, одну сторону шли - ничто, будто бы и хорошо. А на второй день метель…» Далее подробно рассказывается о следующих друг за другом неприятностях, сначала о том, как украли талончик. Затем о последующих неприятностях в дороге: «Ну и значит, поехали с Тонькой. А метель, замело. На прямую дорогу не поехали. Была объездная и прямая, мы на прямую с Тонькой решили, что на одних санках повезём. На одних санках положили, значит, две, две бочки рыжиков, поехали. Поехали, не проехали, пятнадцать километров, потому что фабрика была картонная, там она с (нрзб) была, сколько будет. Слышно было, я уже ехать не могу. Не могу идти. Она меня тащила, сколько могла, меня тащить, да рыжики тащить, да.. Тонька, я говорю, давай, ты оставайся. Я говорю: нет, бабушка, и главное, бабушка меня выругат, где я потом, я останусь. Хорошо, останусь, ты поезжай, скажи, где я останусь, я тя буду ждать. Вот так. Вот так метель стала такая. Я ходила, ходила и уснула. Села за кочку вот эту, за бочонок-то, ну бочонок, как тебе сказать, примерно там ведра четыре. Села за него и, значит, и так и уснула. Вдруг слышу, пр-р-ру, значит лошадь. (…) Нет, говорит, Тонька, нету Верухи, (в том месте) где Тонька наказывала. Это Веруха я дак. Значит, а та, я, видно пискнула, ещё жива была, что где я есть. Вот меня, дядя.. как его дядя Стёпа вёз, дядя Стёпа. Дядя Стёпа приехал, меня на санки поло.. это, на сани положили, повезли. Я спать хочу! А (нрзб) мне спать не даёт. А мне уже снился сон, что вот, я хочу подняться, значит, но ноги хочу на печку поднять, а не могу ноги поднять. Это снился.. снился.. ну как, замерзала видно. Вот, а ну что, пятнадцать километров, а лошадь ведь. Не сено вожено, сыта дак. Быстро приехали. Потом все каникулы пролежала на перине (2нрзб), все каникулы проболела. Вот тебе и сказала «неси тебя леший». Больше сама не говорю никому такого слова и детям своим всем наказала, что не говорите таких слов» [ЕВП, 1931]. Именно с произношением запретных слов, а не с возможностью действительной опасности связано объяснение произошедшего события. Событие не объясняется ни «стечением обстоятельств», ни «трудностями войны».
* * *
Итак, в данной главе мы проследили способы репрезентации детства в крестьянских биографических нарративах крестьян трех севернорусских областей 1920х, 1930х и 1945-1952 годов рождения. Можно заметить, что проявляющиеся в крестьянских рассказах стратегии меморизации указанных возрастных когорт, с одной стороны, обладают такими общими чертами как формульность, доминирование коллективной памяти над индивидуальной, стереотипное отношение к детству как малоценному периоду в жизни человека, а с другой, - имеют очевидные различия. Рассказы о детстве родившихся в 1920е и 1930е годы имеют в своей структуре центральный эпизод, который выступает символом детства и - нередко - всей судьбы человека. Воспоминания родившихся после войны уже не содержат такого центрального эпизода, иерархия эпизодов в их рассказах о детстве гораздо более полицентрична и личностна. У «поколения двадцатых» мы видим центральным повествованием в рассказе о детстве сюжет, связанный с раскулачиванием, репрессиями либо Отечественной войной. «Поколение тридцатых» уже ставит на первое место только войну. «Поколение конца сороковых - начала пятидесятых» обращает внимание на более частные сюжеты, имеющие отношение к конкретной личности рассказчика. У этой возрастной группы впервые индивидуальная память начинает репрезентироваться независимо от коллективной, приобретает более широкий по сравнению с официальной памятью характер. Вероятно, и концепт «детства» у представителей данной возрастной когорты уже не включает в себя обязательное перечисление «общих трудностей», пережитых «страной», но продолжает еще включать в себя представление о «народе», идентификацию себя с типичными представителями такого «народа». Наоборот, изучая воспоминания «поколения двадцатых» мы видим зарождение «общего нарратива о детстве», связанного с «общими судьбами» и «общими тяготами». Среди данной возрастной категории выделяются группы, обладающие разным каноном коллективной памяти о детстве конца 1920х - 1930х годов.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Целью данной работы мы поставили рассмотреть особенности саморепрезентации возрастных периодов в крестьянских рассказах о себе на примере повествований о детстве в биографических рассказах крестьян Вологодской, Ленинградской и Новгородской областей.
Для этого мы рассмотрели общие жанровые и стилевые особенности крестьянских биографических рассказов о детстве. Мы увидели, что в крестьянском биографическом нарративе в большом количестве присутствуют стереотипные формульные суждения. Подчас отдельный рассказ придерживается какого-либо одного общего лейтмотива, взятого из коллективной или индивидуальной памяти. В любом случае в биографическом нарративе, получаемом в процессе глубинного качественного интервью, мы видим тематизацию рассказа, произведенную самим рассказчиком.
В воспоминаниях респондентов 1920-1930-х г.р. часты стереотипные утверждения, что «никакого детства мы не видели» [БЕС, 1927]. Может быть реконструировано два вида отношения к такому представлению об опыте детства у представителей данной возрастной когорты. Для одних это опыт, отрицательно повлиявший на последующую жизнь. В их рассказах подробно освещаются темы голода, труда, отсутствия одежды, рассказывается об общем опыте всех поколений или всей семьи, мало присутствует тем о детской субкультуре (хотя в лейтмотивном интервью они могут появляться). Для другой группы рассказчиков детство воспринимается как «преодоленные трудности». В конце рассказа респонденты вспоминают о других, счастливых периодах своей жизни. В таких воспоминаниях автобиограф, отмечая особенности своей личности, порой обращается к своему детскому опыту, не связанному с трудностями времени.
Еще одну распространенную лейтмотивную формулу в рассказах о детстве 1930-1940-х гг. можно обозначить словами респондента «Жили плохо, но было весело и радостно» [РАИ, 1931]. В воспоминаниях помимо «сложностей войны» выступают также значимые темы дружбы и активного участия в общественной жизни. К опыту детства обращаются для подтверждения силы и стойкости человека в жизни вообще.
В воспоминаниях о детстве респондентов 1945-1964 г.р. опыт детства также может выступать как «преодоленные трудности», но лишь когда в рассказе большей частью повествуется о конфликтах. В большинстве воспоминаний о детстве 1950-1960-х гг. дано представление о детстве как о счастливом периоде. Центральным в рассказе становится личность рассказчика, подкрепление биографическим нарративом ощущения не зря прожитой жизни. Человек обращается к опыту детства, как «стартовой площадки», обусловившей дальнейшее течение жизни, характер и интересы человека.
В другой группе нарративов о детстве 1950-1960-х гг. детство выступает скорее как «потерянный рай». Базовым в рассказе становится сравнение современного детства с тем, которое было у рассказчика. Человек обращается к опыту детства как к счастливому, но оставшемуся в прошлом времени, иногда ассоциируемом с ушедшей в прошлое советской повседневностью. В воспоминаниях последней группы представлен больше опыт «нашего общего детства» (советского, крестьянского), в отличие от «нашего времени» в воспоминаниях респондентов 1930-х г.р., в которых повествуется большей частью об опыте всех поколений, переживших войну.
Для понимания особенностей саморепрезентации крестьянской культуры мы рассмотрели структуру стратегий ценностного запоминания опыта детства (стратегию меморизации) и его присутствия в нарративах разных возрастных когорт (стратегию репрезентации). Мы увидели, что в рассказах о детстве людей разных возрастных когорт сочетаются события разного плана: индивидуальной истории детства; события, связанные с приобщением к домашней работе и школьной периодизацией, истории семьи; с локальной историей и с «макроисторией» страны.
Воспоминания разных возрастных групп имеют и явные отличия. Рассказы о детстве родившихся в 1920е и 1930е годы имеют в своей структуре центральный эпизод, связанный с раскулачиванием, репрессиями или войной, который выступает символом детства и - нередко - всей судьбы человека. Воспоминания родившихся после войны уже не содержат такого центрального эпизода, иерархия эпизодов в их рассказах о детстве гораздо более полицентрична. Рассказчики 1945-1960 г.р. обращают внимание на более частные сюжеты, имеющие отношение к конкретной личности рассказчика. Мы увидели также, что стратегии ценностного запоминания могут отличаться у жителей разных районов.
Можно заметить, что на автобиографический дискурс в крестьянской культуре влияет и традиционная устная культура, что прослеживается в особенностях жанра и стиля в нарративах, в особенностях презентации событий; и городское представление о биографическом как линейной последовательности определенных событий.
Во второй главе мы рассмотрели также особенности репрезентации субкультуры детства в биографических рассказах крестьян. Мы увидели, что репрезентация субкультуры детства зависит от структуры рассказа, самоцензуры повествующего, разных стратегий меморизации, зависевших от различий в ценностных приоритетах той или иной возрастной группы.
Особенно различаются при сравнении воспоминаний людей из разных возрастных когорт те яркие эпизоды детства, которые описываются в форме развернутых сюжетов. В воспоминаниях респондентов 1920-х г.р. по преимуществу представлены т.н. «характерные события». Они в основном связаны с родителями и обязанностями ведения хозяйства, с подарками в виде одежды. В воспоминаниях о военном детстве эти темы также остаются актуальными, в особенности в рассказах с общим представлением о детстве как периоде «преодоленных трудностей». В рассказах респондентов 1930-х г.р., чья репрезентация детства больше склонна к лейтмотиву «было трудно, но весело и хорошо», яркими представляются воспоминания о выступлениях в художественной самодеятельности, присутствуют темы еды, игрушек в качестве подарков. Яркие эпизоды респондентов 1945-1960-х г.р. связаны большей частью с экскурсиями, поездками, школой, пионерской организацией.
Сделанные утверждения носят, конечно, гипотетический характер и требуют привлечения большего корпуса источников. В исследовании крестьянской культуры особо важно учитывать локальные особенности каждого отдельного региона, поскольку крестьянство гораздо менее гомогенно, чем городская культура.
На наш взгляд, крестьянские устные биографические нарративы о детстве дают перспективы для различных направлений исследований понимания крестьянами себя и своей культуры. Начальные автобиографические нарративы позволяют изучать то, что было значимо для ребенка в крестьянской культуре, что значимо для сельского жителя в опыте его детства сегодня, а также стереотипные представления о нормативном детстве и о том, что должно включать в себя автобиографическое повествование. Интерес представляет исследование крестьянского понимания автобиографического и детского в контексте общей советской культуры.
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
1. Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918 - 1932 гг. / Ин-т рос. истории и др.; Отв. ред. А.К. Соколов; Сост.: С.В. Журавлев и др. - М.: РОССПЭН, 1997. - 326 с.: ил. - (Социал. история России XX в.)
2. Голоса крестьян: Сельская Россия ХХ века в крестьянских мемуарах. - М.: Аспект Пресс, 1996.
3. Козлова Н.Н. Сандомирская И.И. «Я так хочу назвать кино»: «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. - М.: Гнозис: Рус. феноменол. о-во, 1996. - 255 с.
4. Крестьянские истории: Российская деревня 20-х годов в письмах и документах / Сост. С.С. Крюкова. - М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001. - 232 с.
5. Письма во власть. 1928-1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / Сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, О.В. Хлевнюк. - М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002. - 528 с.
Литература
6. Артог Ф. Время и история «Как писать историю памяти»? // Анналы на рубеже веков: Антология. М., 2002. С.147 - 168.
7. Астафьева Е.Н. и др. Биографическое интервью. М.: Изд-во УРАО, 2001.
8. Астафьева Е.Н. Межличностные конфликты в воспоминаниях о детстве // Вестник Университета РАО. 2002. № 3. С.125--146.