И тут мы приходим к выводу, что основной задачей воздушных сил является содействие продвижению земного фронта вперед и что вопрос о поражении объектов государственного авиационного тыла ставится в ту же плоскость, о которой мы говорили по отношению к поражению вообще объектов государственного тыла противника. Если сил достаточно для того, чтобы оказать в первую очередь содействие в продвижении земного фронта вперед и если есть еще излишек сил, то и объекты авиационного тыла противника бомбардировать будет очень целесообразно. Если же сил для решения этих двух задач будет недостаточно, важнейшей задачей будет боевая работа в оперативно-тактической связи с действиями войск, а не поражение глубокого авиационного тыла, т. е. важнейшей задачей будут воздушные бои и разгром неприятельских аэродромов, т. е. завоевание временного и местного превосходства в воздухе, достигаемого путем массирования крупных сил авиации на направлении главного удара сухопутных войск. Современная война решается не одним ударом, а целым рядом частных побед.
Не избавлена от этого и авиация. Вопрос поворачивается роено на 180° по сравнению с концепцией Дуэ. Главным элементом вооруженных сил современного континентального государства является сухопутная армия, а не воздушные силы. Нельзя представлять себе будущую большую войну таким образом, что воздушная армия типа Дуэ будет вести воздушную войну, а сухопутные войска будут ждать того момента, когда победа в этой воздушной войне будет достигнута полная и когда... участие сухопутных сил станет излишним и они смогут спокойно разойтись по домам. [95]
Современные миллионные армии, оснащенные могучей техникой, создаются не для того, чтобы предаваться созерцанию в окопах и затем демобилизоваться. Так не может быть, и так не будет. Решение в войне будет достигаться в ряде грандиозных воздушно-земных сражений, и угрозой для данного политического существования противника будет не воздушный флот, завоевавший абсолютное господство в воздухе, а сухопутная армия, воздушные силы и морской флот. Такая концепция несколько интереснее побасенок итальянского генерала и его адептов.
Мы приходим к тому, с чего начали: наступательный характер действий воздушных сил определяется наступлением сухопутных войск, а не независимо от них, и. в этих наступательных действиях решающую роль будут играть воздушные силы, которые в свою очередь получат громадную поддержку со стороны сухопутных войск, ибо наступление на земле опрокидывает аэродромы противника, нарушает работу его системы наблюдения и открывает, таким образом, двери в его расположение. Связные действия сухопутных и воздушных сил значительно увеличивают возможности и тех и других.
Перед авиацией стоит всегда двойная задача, и основная трудность правильного применения воздушных сил на войне состоит именно в разрешении этой двойной задачи.
Приведем небольшую аналогию. Возьмем борьбу за превосходство в воздухе над полем боя сухопутных войск. Задача истребителей, как мы говорили в труде «Воздушный бой», с одной стороны, обеспечить свою систему наблюдения и, с другой стороны, воспрепятствовать работе системы наблюдения противника.
Обеспечить свою систему наблюдения — значит вести успешную борьбу с истребителями противника. Их можно связать боем в воздухе, их можно изгнать с поля боя, их можно, наконец, уничтожить, но пока в воздухе будет происходить, может быть, и крупная воздушная драма, с проявлением выдающегося героизма как с той, так и с другой стороны, обе одинаково безопасные системы наблюдения будут в равной мере оказывать услуги своему командованию, своей пехоте и артиллерии, и самые жаркие бои истребителей в воздухе будут холостой тратой энергии.
В таком воздушно-земном сражении авиация только в том случае будет действенным фактором, когда она не только обеспечит свою систему наблюдения, раскинутую в воздухе, но [96] и сметет систему наблюдения противника, т. е. ослепит его командование, его пехоту и его артиллерию и сохранит зрение своего командования, своей пехоты и своей артиллерии. Истребителя, принимавшего участие в воздушно-земном сражении, нужно спрашивать не о том, сколько он дрался, а о том, в какой мере он содействовал уяснению обстановки на поле боя и обеспечил работу своей артиллерии и в какой мере он воспретил противнику сделать то же самое.
Можно было бы, конечно, поставить вопрос следующим образом: так как истребители противника препятствуют работе нашей системы наблюдения и обеспечивают работу своей системы наблюдения, необходимо уничтожить истребителей противника, чтобы они вообще не появлялись над полем боя, ибо тогда и его самолеты наблюдения не осмелятся появляться над полем боя. Нетрудно видеть, что в такой концепции все как-будто логично и в то же время все неверно. Ведь нужно, чтобы противник согласился подождать с своими земными действиями и с приведением в действие своей системы наблюдения, пока истребители не решат в небе своего поединка.
Вопрос этот не решается распределением действий во времени, он решается путем сосредоточения в месте удара более крупных сил, чем у противника, как это происходит и у сухопутных войск, а также распределением истребителей для сковывающих действий против истребителей противника и для главного удара по его системе наблюдения, как об этом мы говорили в труде «Воздушный бой». В воздушно-земном сражении воздух должен и может быть очищен от авиации противника, когда наступление хорошо подготовлено.
Разве не аналогично такому положению дела положение с предварительным завоеванием абсолютного господства в воздухе путем разгрома всей авиации противника? Могут ли армии на земле, предоставляя инициативу противнику, ждать, когда эта война в воздухе закончится? В стратегическом масштабе, конечно, это так же невозможно, как и в масштабе тактическом. Но это не значит, что не нужно искать возможности предварительно подавить воздушные силы в таком масштабе, чтобы они были ослаблены в наибольшей степени и на возможно большее время, когда это нужно для продвижения земного фронта вперед.
Но так как действия в воздухе, как и всякие действия на войне, двухсторонни, необходимо на главном направлении сосредоточить превосходные силы авиации и организовать крепкую [97] воздушную оборону. Только таким образом будет возможно для авиации разрешить стоящую перед ней двойную задачу: с одной стороны, обеспечить свое расположение от ударов с воздуха наступательными действиями по аэродромам противника и, с другой стороны, действиями по земным объектам его оперативного тыла помочь земному фронту продвинуться влеред. Понятно, что если воздушные силы будут выполнять только задачу абсолютного подавления воздушного противника и на этом успокоятся, сухопутные войска, не имеющие возможности ждать, будут действовать против своего земного противника в таких условиях, как будто в воздухе ничего не случилось.
Для того чтобы провозгласить воздушную войну (разницу между понятиями «воздушная война» и «война в воздухе» мы объяснили выше), необходимо отрицать наступательные действия на земле, как это вполне последовательно сделал генерал Дуэ. Но его концепция оказалась ложной. С этим теперь более или менее согласны все. Но все еще остается то, что можно назвать привеском к его теории: различные организационные и технические выводы, за которые еще держатся его последователи. Из неверного основания не могут быть выведены правильные выводы, и уже поэтому с самой общей точки зрения нельзя сказать, что этот привесок к основам теории может быть правильным.
Противники теории Дуэ должны быть так же последовательны, как и генерал Дуэ: раз массовые наземные силы предназначаются для наступательных действий, понятие независимой воздушной войны отметается, и все выводы организационного и технического характера отметаются вместе с ними. Конкретно это имеет следствием пересмотр двух основных вопросов: 1) о системе действий и 2) о системе воздушных вооружений для данной системы действий.
Во-первых, необходимо расстаться с совершенно превратным, нелепым и вредным мнением, чрезвычайно льстящим самолюбию воздушных командиров, о том, что действия на земле медлительны, что война на земле упорна, длительна и тяжела, тогда как действия в воздухе скоротечны и воздушная война молниеносно и легко дает решение.
Воздушная война неизбежно должна быть такой же длительной, упорной и тяжелой, как и война на земле, будет ли ее задачей «разрушение государств» или завоевание господства в воздухе, так как действия в воздухе двух воюющих сторон [98] обоюдны и равновозможны и число объектов для поражения той и другой стороны очень велико. Достаточно сказать, что во время войны во Франции на войну работало 15 500 частных предприятий, в Англии — 20 000, а в Германии для производства только орудий было приспособлено 536 частных заводов{16}.
Можно только удивляться, каким образом появилась мысль о замене войны на земле войной в воздухе. Появляющиеся новые мощные средства всегда имеют своих «патриотов». В последнее время мы были свидетелями артиллерийского патриотизма, химического патриотизма, танкового патриотизма, авиационного патриотизма, тогда как в реальности все эти средства не отрываются друг от друга, а служат целям единой войны все вместе одновременно. Ни о какой замене земной войны войной воздушной не может быть и речи. Шельмовать сухопутные силы вслед за Дуэ совершенно нецелесообразно. Если можно объяснить фуллеризм, дуэтизм и пр., как бессильные мечты фашистов отвязаться от массы вооруженных бойцов, то это совершенно непристойно для нас. Да и сами фашисты убедились в том, что без массы вооруженных бойцов им не обойтись, и потому в предвоенной «борьбе за массы» они с таким остервенением применяют разнообразные средства обмана и насилия для подготовки нужного им пушечного мяса.
Авиация вошла в войну как новый мощный фактор наступления. Отсюда логичным выводом является единство действий сухопутных и воздушных сил для достижения общего успеха, и совершенно нелогичным выводом является снятие со счетов сухопутных сил «для вящей славы» воздушных генералов, как это делает итальянский генерал Дуэ. К войне на фронте прибавилась еще война на тылах. Авиация сделала фронт борьбы очень глубоким и очень широким, а не заменила собой сухопутных сил. Война крайне осложнилась во всем своем объеме, а не разделилась на две части — одну плохую, земную, и другую хорошую, воздушную.
В минувших войнах действия авиации тесно сплелись с действиями на земле, и можно сказать, что теперь действия на земле немыслимы без действий в воздухе.
Вспомним вкратце, как было дело. [99]
Авиация применялась на учениях и маневрах уже с 1910 г.
Она применялась с целью разведки, дававшей поразительные результаты. Командование стало пользоваться непривычной для него свободой, получая своевременные и точные данные о противнике. Оно не оставалось больше скованным своим первоначальным решением и перестало быть безучастным зрителем исполнения своего первоначально принятого решения, как это слишком часто бывало раньше. Получая непрерывно новые данные о противнике при выполнении войсками принятого решения, командование получило возможность принимать новые решения в процессе военных действий.
Может ли командование во имя итальянского генерала отказаться от приобретенной им свободы и отказаться от обслуживающей его авиации? Вздорность такого вопроса совершенно очевидна. С этого времени командование силою вещей отстаивает весьма решительно свою свободу, что приводит к дальнейшим весьма важным последствиям, предусмотреть которые дано было далеко не всем.
Многие военные авторитеты на основании опыта маневров оценивали разведывательную деятельность авиации чрезвычайно высоко, но, как это свойственно некоторой части представителей военного мышления, чрезвычайно односторонне, пытаясь охарактеризовать действия на земле с помощью авиации, как будто у противника авиации не было. Получались действия на земле быстрые, решительные, чрезвычайно осмысленные, приводящие молниеносно к решительной победе.
Но дело обстояло далеко не так просто. Забыто было одно не совсем маловажное обстоятельство, а именно, что противник обладает теми же средствами и получает благодаря им такую же свободу. Повидимому, в довоенное время только французы расценили создавшееся благодаря авиации положение более правильна, придя к мысли, что одинаковая для обеих сторон возможность пользоваться авиационной разведкой должна приводить к нерешительности сражения.
Этот неожиданный вывод, подтвердившийся впоследствии, был стержнем, вокруг которого наматывалось все дальнейшее развитие авиации.
С началом мировой войны разведывательная авиация обеих сторон давала много ценных данных, и только неумелое применение авиации ставило командование в тяжелое положение, как это было, например, с немцами на Марне в 1914 г. [100]
Авиация начала войны была не вооружена, воздушной обороны тогда еще не было, и слабосильные разведывательные самолеты, не испытывая противодействия в воздухе, были совершенно свободны в воздухе как с той, так и с другой стороны. Обе стороны пользовались этой свободой в совершенно равной степени. В ряде случаев, как, например, в сражении у Моранж, у Люневиль — Нанси, на верховьях реки Маас, во время бега к морю, разведывательная авиация была причиной нерешительности исхода военных действий и не давала перевеса ни той, ни другой стороне{17}. Таким образом, равенство возможностей делало разведывательную авиацию одним из факторов, приведших к нерешительному исходу маневренных операций 1914 г., к стабилизации фронта, к позиционной войне. Но этот же опыт операций 1914 г. свидетельствовал о том, что игнорирование воздушной разведки или неумелое использование ее приводит к тяжелым последствиям.
Совершенно логичным был поэтому вывод о необходимости уничтожать для противника возможность пользоваться воздушной разведкой, оставляя эту возможность за собой. Отсюда появление истребителей, которые должны были реализовать этот вывод, т. е. должны были боями в воздухе обеспечить свободу командования, обусловливаемую воздушной разведкой и наблюдением за полем боя.
Но противник делает то же самое. У обеих сторон появляется истребительная авиация, стремящаяся к тому, чтобы командование могло вырвать из рук противника победу на земле. Мы видим, что и при этом новом наслоении, усложняющем войну, выступает на первый план не самодовлеющая техника, а умение ею пользоваться, т. е. искусство командования.
Получившееся равновесие возможностей приводит к поискам новых путей борьбы. Если нельзя одержать решительную победу в воздухе, для того чтобы дать перевес своему командованию в разведке и таким образом бить с открытыми глазами ослепленного противника, то нельзя ли бить противника с воздуха? Появляется штурмовая и бомбардировочная авиация, атакующая аэродромы противника и его войска с целью дать перевес своим войскам. Но противник также вводит в дело эти средства. Война еще усложняется, и попрежнему равенство [101] возможностей не приводит к решительному результату, и попрежнему технические средства не могут заставить командование расстаться с военным искусством. Это искусство очень усложнилось, а вместе с тем ясно, что неизмеримое преимущество будет иметь тот, кто хорошо разберется в этой сложности, кто добьется в решающем месте в нужное время перевеса в воздухе и на земле.
Уже мировая война знала случаи решающих действий авиации в большом сражении. Вот как описывает действия авиации в июльском наступлении 1918 г. немецкий автор Арндт:
«Очевидное превосходство немецкой истребительной авиации в первый день наступления уже 17 июля было сломлена численно более сильным противником. Бронированные самолеты типа Кодрон казались неуязвимыми, несмотря на самые ближние дистанции боя. Иронией судьбы казалось то обстоятельство, что после облачных и неблагоприятных дней периода подготовки наступили ясные солнечные дни. Неприятельская авиация группами от 20 и более единиц направила свои бомбардировочные действия против наиболее слабого места немецкой операции, против тыловых сообщений через Марну и наскоро установленных переправ. Под ударами бомб разметались мосты и вносилось смятение в войсках и обозах. Благодаря сильной и количественно превосходящей авиации, поддержанной к тому же первыми американскими соединениями, противнику удалось вырвать из наших рук господство в воздухе. В первый раз воздушные силы оказали решающее влияние на исход земной операции, действуя своими бомбами по жизненному нерву немецких дивизий, отбивавших тяжелые удары противника южнее Марны».
Опыт войн: мировой, франко-марокканской, итало-абиссинской — свидетельствует о том громадном значении, которое авиация имеет для успешного продвижения вперед земного фронта.
Мы не будем больше говорить о том, каким образом итальянский генерал «дошел до жизни такой» и начал отрицать наступательную способность войск как раз тогда, когда авиация настолько усилилась, что стала мощным фактором наступления земного фронта. Ясно одно: раз война ведется массовыми армиями, наступление на земле не может о сказаться от мощного содействия воздушных сил.
В труде «Бомбардировочная авиация» мы говорили уже о том, что оперативное взаимодействие с сухопутными силами [102] не значит, что нужно летать только над полем боя, а значит действовать по передвигающимся массам противника, по линиям его снабжения и органам управления, на фоне действий по его воздушным силам, на глубину, определяемую оперативной целесообразностью в каждом данном случае.
В начале этого труда мы говорили, что для того чтобы урон, причиняемый авиацией противнику, приобрел наступательное или оборонительное значение, необходимы наступательные или оборонительные действия на земле. Мы теперь после проделанного анализа снова возвращаемся к этому вопросу.
Мы видели, что разрешить вопрос о воздушном наступлении и воздушной обороне в независимой воздушной войне невозможно. Это отлично понимал и генерал Дуэ.
Его концепция чрезвычайно проста: ни одного самолета для обороны страны, наступление в воздухе — лучшая оборина, нужно терпеливо сносить удары с воздуха бомбардировочной авиации противника и самому стараться наносить бомбардировочные удары более сильные.
Прототипом такой «стратегии» является поединок, описанный Лесковым в рассказе «Очарованный странник». Дерущиеся по очереди наносят друг другу по спине удары нагайками до тех пор, пока один из них не свалится. Бойцы при этом сидят, скрестив ноги; и ни к какому маневру неспособны.
Вспомним исторические примеры, о которых мы говорили в труде «Бомбардировочная авиация». Воздушные силы, созданные Францией для поражения объектов промышленного района Бриэ, в периоды крупных операций на земле, оставляли руду этого района мирно покоиться в земле и сосредоточивались для совместной боевой работы на полях сражений, так как в эти моменты от этих сражений, а не от руды, зависела судьба Франции. В 1916 г. созданные англичанами для поражения объектов государственного тыла Германии независимые воздушные силы должны были принять участие в едином воздушно-земном сражении на Сомме.
На это можно, конечно, возразить, что тогда авиация была маломощной, а теперь она обладает большой силой разрушения. Это, несомненно, верно, но верно и то, что количество авиаций, сосредоточиваемой для решительного наступления на направлении главного удара, определяется не постоянными нуждами сухопутных войск, а соотношением воздушных сил. Кто сумеет сосредоточить скрытно в нужном месте в нужное [103] время больше как сухопутных, так и воздушных сил, чтобы быть сильнее противника, тот будет иметь неоспоримое преимущество. Возросшее качество и количество самолетов может в настоящее время оказать решительную помощь я продвижении вперед не только той или другой армии, но и целого фронта. А что значит дать больше, чем противник? Это значит — дать все, ибо не может быть меры ограничения в соревновании двух сторон.
Дуэ зло смеется над командирами сухопутных войск. Он предлагает включить расходы на авиацию, нужную сухопутным командирам, в бюджет сухопутных войск и утверждает, что тогда в погоне за средствами для своих сухопутных сил они откажутся от авиации. Где нашел таких командиров генерал Дуэ, остается тайной. Может быть, военный министр Италии был дуэтистом? Но, как мы знаем, это было не так. Нас интересует более важный вопрос. Дело в том, что воздушно-земное наступление привлекает к себе, как магнит, не только сухопутные резервы, но и воздушные силы. Такое воздушно-земное наступление в наибольшей степени сможет сковать воздушные силы противника и создать такое положение для них, при котором им будет не до полетов для разрушения государств. Авиация в настоящее время слишком большая сила, чтобы можно было (игнорировать ее в современной операции фронта, поглощающего громадные средства. Какое численное ограничение можно поставить авиации в такой операции?
Авиация при хорошо подготовленной аэродромной сети обладает исключительной маневроспособностью. Уже мировая война знает случаи, когда простым распоряжением по телефону истребители стягивались к опасному участку фронта в течение 2—3 часов с удаления по 200 км с двух сторон. Можно с полной уверенностью сказать, что воздушно-земное наступление будет в первую очередь привлекать на себя все воздушные силы, которыми будет располагать противник. Тут не может быть и речи о том, что авиация сама по себе наступательными действиями будет сковывать авиацию противника, как мы говорили в начале труда. Авиация, как мы видели, авиацией не сковывается. Авиацию противника сковывает только воздушно-земное наступление.
Наступление сухопутных войск требует самолетов разведки, самолетов наблюдения, самолетов-штурмовиков, самолетов-бомбардировщиков, [104] самолетов-истребителей, т. е. применения всех родов авиации без исключения.
Обороняющийся на земле может усилить себя местностью, но воздушные силы усилить себя и, следовательно, экономить силы за счет местности, как это делают сухопутные войска на земле, не могут. Таким образом, воздушно-земное наступление должно привлечь в достаточной мере все роды неприятельской авиации, а эта достаточная мера определяется двумя словами: «кто больше».
Оборона страны, таким образом, осуществляется наступлением на фронте, а не обороной в тылу. Авиация не избавлена от этого закона. Иначе навсегда останется загадкой, почему же в 1918 г., когда немцы обладали 5000 самолетов и когда Париж был в пределах радиуса действий этих самолетов, почему они не разрушили столицу Франции. Думаем ли мы, что немцы для этого были слишком неграмотны, или поверим их заявлениям, что они не желали разрушать культурные ценности и потому проиграли войну?!
Генерал Дуэ чрезвычайно логичен в своей концепции. Но эта логичность имеет в своем основании порочное положение о неспособности к наступлению сухопутных сил. Порочность этого положения сейчас, когда основой военного строительства всех империалистических стран являются массовые армии для наступления, совершенно очевидна. Единственное, чему можно поучиться у Дуэ, это такой же логичности, но при основном положении правильном, а не порочном. В умозаключении «все люди черны, я человек, следовательно я черен», с точки зрения формальной логики все правильно. Но первая посылка в этом заключении порочна, а потому и вывод неправилен.