Доступность отдельной квартиры создавала новые ориентиры благополучия и уровня жизни для горожан. Жилье в отдельно взятой благоустроенной квартире все в большей степени становилось нормой. Строительство типового жилья целиком и полностью укладывалось в эгалитаристские тенденции политики того времени. Обдуманно или нет, но власть наносила серьезный удар по сословной структуре организации общества. Прежде общественное устройство выражалась напрямую посредством пространства, объективируясь в символы власти. В 1960-е годы традиционная символика начинает разрушаться. Благоустроенная квартира перестает быть символом принадлежности к высшему обществу. Отныне рядовой пролетарий и служащий могли получать набор услуг, которым номенклатура пользовалась уже не один десяток лет. Очевидно, что речь шла не об исчезновении неравенства. Изменилась шкала потребления. Вместо квартиры в каменном доме сейчас в большей степени о социальном успехе человека сигнализировала «начинка» жилья или автомобиль под окнами. Новый уровень потребления, ориентированный на пространство моды, уже не был столь жестко привязан к властным ресурсам.
В 1950-е годы в Перми начинают появляться каменные здания иного, чем прежде, назначения. Большой каменный дом может быть отныне не только административным зданием или жильем начальства, но и магазином-универмагом или широкоформатным кинотеатром.
Подведем итоги. Трансформация городской среды в 1960-е годы качественно изменила социальное пространство. Определяющей тенденцией на последующие десятилетия становится девальвация политических маркеров городского пространства. Их место все в большей степени занимают маркеры потребления. Квартира начальника в позднюю советскую эпоху маскируется среди анонимных пяти-, позже – девятиэтажек. Новые же административные здания, такие как Дом Советов, являли собой анонимную функциональность. Выражение власти посредством архитектуры утратило своюактуальность до1990-хгодов.
2.ТРАНСФОРМАЦИЯ ПЕРМСКОГО ГОРОДСКОГО ПРОСТРАНСТВА В ПОСТСОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ:
ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ
А.Н. Кабацков, А.И. Казанков
ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ГОРОД В ПЕРЕХОДНУЮ ЭПОХУ
Уникальность Перми заключается в ее совершеннейшей типичности. Читателю достаточно вообразить крупный промышленный город-миллионник, расположенный где-то в центре континентальной России на берегу одной из ее великих рек, и он представит нечто, похожее на Пермь. И подобно облику каждого из представленных городов, облик Перми несет на себе неизгладимую печать минувшего столетия.
Ввиде некоего административно-территориального целого современная Пермь окончательно сложилась в 1938 году в результате механического соединения двух разнородных частей:
рабочего поселка Мотовилиха, тогда города Молотова, и ос-
татков бывшего губернского города – собственно Перми. Именно в этом виде населенный пункт (получивший в 1940 году «по просьбам трудящихся» имя Молотов) и стал центром самостоятельной области, выделенной из состава Свердловской.
Тот специфический социальный ландшафт, в котором проживают сейчас пермяки, сложился в единый сплав городской культуры в годы советской власти, и в этом смысле город является законченным продуктом «социалистического урбанизма».
В1923 году, в начале восстановительного периода, в Перми проживало около 70 тыс. человек. Для сравнения: в 1960 году примерно столько же жителей насчитывалось в одном из шести городских районов – Ленинском (далеко не самом крупном). За годы гражданской войны городское хозяйство пришло в совершеннейший упадок. В ветхость и негодность приходил жилищ-
32
ный фонд, столовые, гостиницы, бани и школы. Из-за вопиющей антисанитарии в Перми свирепствовали эпидемии – в 1922 году только тифом, например, заболело 19,5 тыс. человек.
Но главное – оказалась утраченной та «несущая конструкция», которая поддерживала городское сообщество дореволюционной Перми. Прежде всего, город утратил статус губернской столицы истал одним из райцентров сначала Уральской, а затем Свердловской области. На смену второй опоре городской жизни – коммерции – пришла распределительная система, просуществовавшая фактически с момента введения хлебной монополии в 1917 году до полной отмены на Урале карточек на все промышленные товары
вянваре 1936 года. Агентами этой распределительной системы являлись советы разных уровней, система кооперации и, чем далее, тем более, строящиеся или модернизируемые промышленные предприятия. В ситуации, когда из бывшего губернского центра, казалось, «выпустили воздух», они смогли вдохнуть в него новую жизнь. Но этобыла совсем другаяжизнь.
В1924 году на окраине Перми на базе авторемонтных мастерских бывшего завода Лесснера создается завод «Уралсепаратор», впоследствии – завод им. Дзержинского. В годы первых пятилеток реконструируется Мотовилихинский завод, за городской чертой строится завод № 19 (им. Сталина) и десятки других предприятий. Если к концу восстановительного периода
вПерми и Мотовилихе вместе был всего один крупный завод и около 120 тыс. жителей, то в городе Молотове в 1941 году предприятий союзного и республиканского значения насчитывалось 47, а в годы войны в нем разместят еще 27 эвакуированных предприятий. В 1943 году городское население превысит полмиллиона человек.
Этот процесс, подобный взрыву, невольно хочется назвать ростом, но вот только ростом чего? Историческая Пермь и старая Мотовилиха не могли ни порознь, ни вместе его обеспечить
всилу ограниченности возможностей городской инфраструктуры, размеров жилищного фонда, количества жителей, наконец. Поэтому возводимые в годы первых пятилеток и эвакуируемые
33
в годы войны индустриальные гиганты немедленно обрастали поселками ведомственного жилья, состоявшего из бараков, иногда скромно именуемых «рабочими общежитиями». Рабочая сила, т.е. обитатели бараков, рекрутировалась преимущественно из сельских жителей – обитателей ближайших или даже весьма отдаленных деревень.
Завод был абсолютным средоточием всей жизни подобного поселка, источником любых благ, которые распределялись строго иерархически, ранжированно. Так, завод им. Сталина (нынешнее ОАО «Пермские моторы») возводил жилье двух категорий: домики с водопроводом и канализацией для руководства и технического персонала и бараки без оных для рабочих. Только в поселке им. Леваневского у завода было 36 бараков, из которых 31 предоставляли семейным, в трех разместили молодых рабочих (после ФЗУ – 14–18 лет), один был предназначен для одиноких мужчин, другой – для одиноких женщин, и, наконец, один был заселен слепыми. Столовые завода, являвшиеся для подавляющего большинства работающих фактически единственным источником регулярного питания, делились на четыре категории. Категория «А» обслуживала дирекцию и высший состав, «Б» – старший и средний состав (в том числе красногвардейцев, красных партизан, ударников), «В» – младший технический персонал, «Г» – всех прочих. Категории «А», «Б», «В» были прикреплены к разным магазинам (№ 8, № 3, № 2).
Для того чтобы сходство этих замкнутых мирков с феодальными доменами стало еще ощутимее, добавим, что каждое предприятие подчинялось тому или иному ведомству, например Народному комиссариату боеприпасов, авиационной, химической промышленности и т.п. Устроиться на работу (или уволиться) можно было только пройдя проверку в заводском отделе найма и увольнений (ОНУ), являвшемся филиалом НКВД.
Итогом стало то, что растянувшаяся вдоль берега Камы на 45 км колоссальная агломерация заводских поселков, именуемая «город Молотов», полностью поглотила и переварила остатки дореволюционных поселений. В 30–50-е годы действительно
34
именно завод и барак определяли облик города, который, к слову, был весьма непригляден. Скученность населения превышала любые мыслимые пределы. На пике эвакуации в годы Великой Отечественной войны количество квадратных метров, приходящихся на одного человека, сократилась до 2,7. В 1947 году документы горкома ВКП(б) зафиксировали казус: «…семья военнослужащего Коротаева проживает по улице Ленина, 33, кв. 4, в комнате 4 м2, сделанной из уборной». Улицы Молотова утопали в грязи, при общей площади 9489 000 м2 замощено было 1162 000 м2, или 12 %. Сообщения между «городскими районами» практически не было, вплоть до 1953 года функционировали всего шесть трамвайных и четыре автобусных маршрута. Не хватало бань, парикмахерских, школ, детских садов и ясель. Наспех построенные бараки каркасно-засыпного типа быстро ветшали, и уже в 1950-х годах часть из них пришла в полную негодность.
Для правильной оценки населенного пункта Молотов, номинально являвшегося городом, нам нужно, по крайней мере, определить: что под этим словом следует понимать социологу. Мы будем исходить из того, что город – это, разумеется, не территория, заключенная внутри его административной границы, не дома и не заводы. Конечно, и это – город, но главное все-таки – это люди, которые в своих повседневных практических, вполне рутинных действиях совместно осваивают определенное социальное пространство. Пространство это сложно и дифференцированно, насыщено многочисленными социальными институтами: индустриальными, властными, образовательными, научными. Его организация накладывает отпечаток на поведение горожан, более того, формирует их стиль жизни. При всем разнообразии наполняющих городское пространство институтов все они тяготеют к двум полюсам, между которыми проходит четкая разделительная линия. По строгой формуле Г.П. Бардта, «город – это поселение, в котором повсюду, в том числе и в повседневной жизни, проявляется тенденция кполяризациимежду публичным и приватным».
35