Материал: leibovich_ol_andreeva_oiu_iakovleva_vv_red_povsednevnost_ind-1

С этих позиций Молотов 30–50-х годов ХХ века едва ли являлся городом в подлинном смысле этого слова. Замкнутые «заводоцентрические» мирки рабочих поселков образовывали суммативное, а не системное целое, единое социальное пространство не сложилось. Повседневная жизнь обитателя рабочего поселка этой эпохи, протекавшая между заводским цехом, заводской столовой, магазином (к которому он был «прикреплен») и скудным, неустроенным, грязным заводским (опять же) бараком, меньше всего напоминает жизнь горожанина. Приватная сфера бытования являлась прямым продолжением властных отношений.

Оценивая потенциальную способность рабочих поселков г. Молотова стать «плавильным котлом», преобразующим 300 тыс. вчерашних деревенских жителей в горожан современного индустриального центра, приходится признать, что они успешно выполняли только негативную функцию. Пространство барака делало ненужным и устраняло практические навыки сельского быта, ломало и корежило свойственную ему иерархию ценностей, предлагая взамен лишь компенсаторную мифологию «светлого пути» – в ударники, орденоносцы, в депутаты Верховного Совета, в светлые и просторные благоустроенные дома, в мир счастья, чистоты, здоровья и изобилия.

Стать горожанином в подлинном смысле этого слова пермякам (с 1957 года Молотов стал снова называться Пермью) предоставила шанс хрущевская «жилищная революция», т.е. массовое индустриальное строительство экономичных, но благоустроенных отдельных квартир. Причины и ход этого фундаментального преобразования городской повседневности заслуживают отдельного исследования, мы же лишь резюмируем некоторые его итоги.

Если еще в 1954 году в Перми вводилось около 90 тыс. м2 жилья, то в 1958 году площадь вводимого жилья возросла более чем втрое, до 286 400 м2, и в дальнейшем колебалась где-то на этой отметке. Это позволило сотням тысяч пермских семей об-

36

рести, наконец, системообразующий для социального пространства современного города очаг приватной автономии. На месте барачных поселков выросли массивы хрущевок.

Отмена системы обязательных государственных займов породила автономную семейную бюджетную политику и сформировала вполне современные рациональные потребительские практики. Завод более не был источником жизни, он стал всего лишь источником денег. Де-факто началось формирование общества потребления. Возникновение сферы интимно-семейной автономии превратило нерабочее время в досуг, которым учились распоряжаться и которое начинали ценить. Из пространства отдельной квартиры горожане 1960–80-х годов уже могли критически оценивать пространство публичное, властное, зависимость от которого становилась все более опосредствованной. Родившиеся в шестидесятых годах и позже пермяки, выросшие в хрущевках и брежневках, получившие приличное образование и усвоившие вполне западную систему потребностей, могли бы стать тем самым «непоротым поколением» – первым поколением настоящих горожан. Главным препятствием для этого в Перми (как и в любом другом советском городе) являлась жесткая, с трудом поддающаяся реформированию связь государственной экономики и технологий отправления публичной власти, природу и сущность которой, как представляется, нет нужды пояснять читателю. Однако обвальное крушение политических структур на фоне экономического коллапса, произошедшее на рубеже девяностых годов прошлого века, разом изменило ситуацию.

Современная Пермь в социальном измерении

Современная Пермь по-прежнему выглядит большим индустриальным городом с миллионом жителей и территорией в восемь сотен квадратных километров. В то же время промышленный облик города подвергается существенным переделкам. Ряд предприятий закрылись, некоторые перепрофилировались, но даже те гиганты советской индустрии, что продолжают работать, по сравнению с советской эпохой существенно сократили

37

рабочие места. Соответственно, на городскую экономику все большее влияние оказывают непромышленные производства и фирмы.

Если смотреть пристально, то перемен в городской экосистеме можно обнаружить множество, и они касаются не только сферы занятости горожан. В глаза бросаются следы внешнего преображения города: блестящие бизнес-центры, здания громадных магазинных комплексов, запруженные машинами улицы, рекламные плакаты на перекрестках… Изменение облика города отражает глубинные процессы перестройки городской общности, структуры социальных групп, определяющих ценности и нормы урбанистического стиля жизни.

Предлагаемый портрет современного пермского сообщества конструируется с опорой на социологические исследования и антропологические наблюдения, выполнявшиеся исследовательским коллективом кафедры культурологии ПГТУ на протяжении последних пятнадцати лет. Эти исследования позволяют вполне уверенно очертить характер социальных изменений, хотя представленные заметки лишены солидных таблиц, многозначных цифр и процентов. В настоящей статье предпочтение отдано выдержкам из глубинных интервью, которые стали весьма ценным методом получения информации о взглядах горожан на происходящее с ними и вокруг них.

Первой жертвой крушения производственного уклада социалистического города стали рабочие. Они оказались совершенно не подготовленными к новой социальной организации труда, возрождающей, казалось бы, давно преодоленные практики: полную незащищенность перед хозяйским произволом; задержки с выплатой заработной платы, ее натурализацию и пр. Социальный изоляционизм и мифологизация городского мира – вот ответ рабочего класса на свое бесправное положение. В рабочих кварталах гипертрофированно представлены символические образы новых хозяев жизни – владельца завода или топ-менеджера предприятия, который воспринимается как главный, если не единственный «создатель» всех материальных и духовных благ. Пред-

38

приниматель изображается исполином, благодаря которому функционирует и развивается производство. Этот образ успешно поддерживается новыми владельцами предприятий, предпочитающими патерналистские методы управления коллективом45.

Установившееся статус-кво лишено классовой коррозии, так как советский пролетариат, столкнувшись с буржуазностью в ее самых откровенных формах внеэкономической и репрессивной эксплуатации людей труда, не обнаружил у себя «классового чувства». Его заменило приватно высказываемое недовольство

исоциальная зависть к тем, кто воспользовался открывшимися экономическими возможностями. В современной России нет рабочего движения, обладающего политической силой. В социальных конфликтах рабочие представляют собой ничтожную величину. Прежде всего по этой причине многочисленный пермский пролетариат превращается в социальную невидимку

ине оказывает влияния на городскую жизнь.

Всутолоке реформ незаметно и без шума поменялась роль вузов в жизни города. В позднем советском обществе только диплом о высшем образовании гарантировал людям участие в конкурсе на достойную социальную позицию. Вуз представлял собой социальный лифт, обеспечивающий подъем к дефицитным имущественным и иным общественным благам. Весь остальной инвентарь социальной карьеры (в первую очередь социальные связи, готовность к общественной активности в установленных формах) был дополнительным.

Современная система высшего образования выполняет иные функции. Примитивный экономизм нового общества поставил под сомнение способности вузов массово выпускать специалистов, необходимых сложному производственному организму.

Впространстве буржуазных отношений вузы исполняют роль одного из звеньев в инфраструктуре процесса капиталистического воспроизводства, наряду со школами, медицинскими уч-

45 Шушкова Н.В. Этот ускользающий патернализм. Попытка построения концепции // Социологический журнал. – 2007. – № 1. – С 39–57.

39

реждениями, досуговыми центрами, средствами коммуникации, органами защиты правопорядка. На языке экономической науки социальную инфраструктуру можно описать как совокупность общественных средств потребления, обеспечивающих особыми способами обращение капитала. Особенность ее заключается в том, что функционирование и развитие инфраструктуры чуждо принципам рыночной экономики. Во всяком случае, экономический эффект от инвестиций в образование возникает

виных хозяйственных единицах и спустя продолжительное время. С точки зрения отдельного предпринимателя, денежные вложения в образование – это только издержки производства,

влучшем случае – замороженный капитал. На этапе первоначального накопления, в большей степени, чем на иных, более зрелых стадиях капиталистического общества, предприниматели делают ставку на «короткие» деньги. «Капитал, – вспомним К. Маркса, – предпринимает только выгодные – с его точки зрения – операции». Создание и поддержание «…всеобщих условий производства… в качестве национальных потребностей взваливается на всю страну»46, иначе говоря, на государство, т.е. на публичные властные институты, которые в свою очередь подвержены тем же социальным воздействиям, что и другие учреждения, оставшиеся от советской эпохи. Они осваивают специфически предпринимательский стиль отношений. Все без исключения: музей, театр, библиотека, школа, даже административная единица, – должно приносить прибыль. Если нет, то оно подлежит умерщвлению, или – на современном бюрократическом жаргоне – оптимизации. Чиновники смотрят на социальную действительность глазами предпринимателей через графу экономической отчетности – прибыли и рентабельности. С такой точки зрения вузы предстают балластом в экономической системе, дорогостоящим наследством социализма. И лучшим вариантом было бы коммерциализировать университеты и ин-

46 Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 гг. // Маркс К., Энгельс Ф.

Соч. Т. 46. Ч. 2. – С. 23.

40