Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

многократно усиливает заряд конфликтности, содержащийся в национальной истории, ееспособность ссорить людей» [см.: Бойцов, 2005].

Как отмечал еще в 1950 г. К. Рид, «…историк находит в прошлом то, что ищет. Он отбирает, излагает и подчеркивает факты в соответствии с той концепцией, которая социально желательна и востребована, и рассказывает об эволюции общества, постоянно имея в виду это обстоятельство» [Read, 1950, p. 285]. Ныне и российские историки пришли к выводу о высокой степени субъективности всякого исторического знания и о том, что невозможно провести четкую грань между объективным и субъективным способом познания прошлого, поэтому историческая наука представляет собой совокупность культурных практик, сложившихся в определенных исторических обстоятельствах и оттого неизбежно со временем трансформирующихся. Тем более что историческая политика, т.е. определение политического смысла исторического прошлого, в плюралистических обществах не является монополией государства, хотя оно и занимает в этой сфере особое положение, поскольку обладает возможностями навязывать способы интерпретации событий прошлого, прежде всего, с помощью системы школьного образования.

«В последние десятилетия вопрос о школьной истории и о национальных версиях прошлого тесно переплелся с проблемами глобальных переоценок (истории) после окончания “холодной войны” или периода “большого противостояния”, с проблемами государствостроительства после распада СССР и Югославии, с причудливыми трансформациями национализма и поисками национальной идентичности», – пишет В.А. Тишков [Тишков, 2011, c. 217]. При этом концепции национальной школы, которые разработаны и внедряются в посткоммунистических государствах и ряде «национальных» регионов России, призваны не столько повысить уровень языковой и исторической компетенции учащихся, сколько сконструировать историческую память путем создания «нового, антисоветского национального нарратива» (М. Флорин)1, актуализировать и сделать «видимыми» старыеи создать новыекультурныеграницы.

1 Немецкий исследователь Мориц Флорин считает, что одной из стратегий преодоления постсоветского кризиса идентичности в новых государствах стала попытка «компенсировать утрату советского патриотизма путем многократного пересказа истории ради создания нового, антисоветского национального нарратива»

[Флорин, 2011, с. 227–228].

136

Как известно, для самооценки национальной общности прошлое зачастую важнее, чем настоящее. Тем не менее поражает размах, с которым в посткоммунистическом мире государства эксплуатируют историческое прошлое. Идеологическое переформатирование и перекодирование недавнего общего прошлого превратилось в течение последнего десятилетия в один из важнейших инструментов осуществления политического влияния внутри и вне новых государств. Так называемая «историческая политика» или «политика памяти» стала инструментом национального строительства (конструирования национальной идентичности), обеспечения внутренней и внешней легитимности государства, мобилизации и консолидациисоциуманавсем посткоммунистическомпространстве.

Причем если в бывших странах «народной демократии» ведущим стал миф о «возвращении в Европу», которому всегда препятствовал СССР, принудивший народы стран региона пойти по исторически тупиковому коммунистическому пути, то в постсоветских государствах национальные нарративы конструировались на основе «постколониальной парадигмы» (В.А. Тишков), т.е. на основе мифа об избавлении от имперского господства и национального угнетения. Изложение новых национальных историй осуществляется с явным акцентом на негативные аспекты истории советского периода. Подчеркивается беспрецедентность и уникальность страданий народов новых государств, испытанных ими в тоталитарном коммунистическом прошлом. Советская история предстает как цепь преступлений, совершенных преимущественно русскими, и жертв, понесенных народами новых государств. Как отмечает российский историк А.И. Миллер, «историческая политика» вообще может проводиться исключительно с позиции жертвы, поскольку она явным образом требует использования прошлых страданий не только как внутренней мобилизующей силы, но также и для «экспорта вины» [Миллер, 2008 b, 2008 a]. В предельных случаях концентрация на прошлых страданиях превращается в сотворение «национального Холокоста» – борьбу за признание международным сообществом геноцида против собственного народа. Эта политика сегодня широко используется во многих посткоммунистических государствах, прежде всего в бывших советских республиках [см.: Финкель, 2011, с. 123–143].

Понятно, что на постсоветском пространстве, как и в большинстве стран бывшего «лагеря социализма», роль «злой силы» «зарезервирована» за русскими и российским государством. В период борьбы за независимость оппозиционные движения в

137

советских республиках выработали своеобразное дуалистическое миропонимание, в соответствии с которым Империя и все с нею связанное представляют собой силы зла и угнетения, а сами националистические движения – силы добра и свободы. Этот дуализм стал характерной особенностью политического дискурса практически всех посткоммунистических государств. «Во многих соседних странах, – пишет, в частности, А.И. Миллер, – есть политические силы, которые совершенно сознательно стремятся превратить историю в оружие политической борьбы. В области международных отношений они стремятся зафиксировать для тех или иных стран, прежде всего для России, роль “виноватого”, а для своей – роль “жертвы”, в расчете получить определенные моральные преимущества. Требуя от России покаяния и компенсаций за реальные и мнимые грехи, описывая Россию как неизлечимо агрессивную имперскую нацию, создавая образ России как конституирующего и враждебного “Чужого”, сторонники “исторической политики” считают ее подходящим инструментом для формирования национальной идентичности у себя в стране, для борьбы со своими политическими оппонентами, для маргинализации тех или иных групп населения, в том числе русского меньшинства, там,

где оно есть» [Миллер, 2008 b, c. 51–52].

В то же время, это способ избавления от ответственности за негативно оцениваемое социалистическое прошлое. В результате, «историческая вина за тоталитаризм» ложится лишь на русских, а большинство населения посткоммунистических государств освобождается от подозрения в лояльности этому режиму или даже его поддержке. Хотя репрессивная политика времен «реального социализма» осуществлялась не только и не столько русскими, сколько представителями самих «угнетенных народов». Очень показательно и то, насколько трудно дается венграм, полякам, латышам, литовцам, словакам, украинцам и др. дискуссия об их роли в Холокосте и других преступлениях конца 1930–1940-х годов (массовые депортации немцев; этнические чистки, например, так называемая «Волынская резня», приведшая к уничтожению тысяч польских граждан украинскими националистами; насильственная полонизация меньшинств в предвоенные годы, самым масштабным свидетельством которой стала операция Войска Польского по уничтожению трети православных храмов страны в 1938 г. и др.). «Именно участие “местных сил” сделало геноцид столь масштабным – в большинстве стран региона погибло более 90% проживавших в них евреев. На этом фоне особенно одиозными выгляде-

138

ли парады ветеранов СС, например в странах Балтии, поскольку стало очевидным, что симпатии части их жителей к нацизму, проявившиеся в ходе войны, невозможно объяснить только борьбой за национальную независимость» [Копосов, 2011, c. 70].

Следует, однако, признать, что такого рода усилия по деконструкции новейшей истории «не пропали даром».

Так, социологические исследования последних лет показывают, что две трети поляков полагают, что в истории польскороссийских отношений больше негативных, чем позитивных моментов, причем молодежь (18–24 года) особенно настаивает на преобладании негативных моментов. Больше половины поляков считают, что Россия должна ощущать чувство вины по отношению к Польше в связи с событиями Второй мировой войны, Катынью, а также социалистическим периодом, когда Польша зависела от СССР. В то же время, более 80% поляков уверены, что Польша не должна иметь чувства вины по отношению к России в связи с историческим прошлым [см.: Лыкошина, 2008, c. 104].

Причины сегодняшних трудностей также изыскиваются в прошлом и, конечно же, вне своей нации. В роли всеобщего «козла отпущения» и внешнего «врага» представляется Россия, а в роли внутренних «Других» – русские или «русскоязычные». В результате новые интерпретации истории используются в качестве главного аргумента как во внутренних политических дебатах, так и при выяснении отношений с Россией как правопреемницей СССР. По мнению большинства поляков, после авиакатастрофы лайнера польского президента Леха Качиньского под Смоленском в апреле 2010 г. у России и Польши появился шанс к примирению. Однако польскими правыми силами была предпринята попытка раскрутить на этой основе еще одну антироссийскую кампанию. Так, в консервативном издании «Nasz Dzennik» было опубликовано интервью с депутатом от партии «Право и справедливость» А. Гурским под заголовком «Я обвиняю Москву». «Думаю, Россия ответственна за эту катастрофу, за эту новую Катынь, – заявил однопартиец Леха Качиньского. – Однако мы никогда не узнаем правды, как не узнали ее в 1943 г., когда президент Польши в изгнании Владислав Сикорский погиб в авиакатастрофе над Гибралтаром, после того как повздорил с русскими по поводу той же Катыни»

[цит. по: Терентьев-мл., 2010, c. 4].

Зачастую подобная «война интерпретаций», борьба с помощью той или иной выборки исторических фактов становится прологом к острым межгосударственным политическим конфликтам.

139

«Экспорт вины» обычно вызывает резкую реакцию со стороны обвиняемого государства. «В результате раскручивается спираль взаимных обвинений, дипломатических конфликтов и “сражений за прошлое”, которые, вообще говоря, могут превращаться и в реальные войны» [Финкель, 2011, c. 127]. Таким образом, историческая память становится полем борьбы различных государств и политических сил.

Участие интеллектуалов – «хозяев дискурса» в производстве «исторической политики», как правило, носит опосредованный характер. Воздействуя на массовое сознание через СМИ и на дискурс политической элиты – через институты политического консультирования, они способны как уменьшить, так и резко увеличить конфликтный потенциал в межгосударственных отношениях. Как уже отмечено, общая повествовательная конструкция, представляющая прошлое каждого социума, всегда служит интересам политической элиты и призвана способствовать реализации ее политических задач. Однако интеллектуалы могут оказывать на «политику памяти» и непосредственное воздействие, если они сами «идут во власть». Можно, в связи с этим, отметить массовое «хождение во власть» (А. Собчак) гуманитариев в первые годы посткоммунистического бытия: первый президент Абхазии В. Ардзинба до начала политической карьеры был историком; его политический оппонент – президент независимой Грузии З. Гамсахурдия – филологом и поэтом; президент демократической Чехословакии и первый президент Чехии В. Гавел был драматургом, президент Болгарии Ж. Желев – историком; лидер боснийских сербов Р. Караджич – психиатром и поэтом; председатель Верховного совета независимой Литвы В. Ландсбергис – музыковедом; президент Косова И. Ругова – драматургом; президент Армении Л. Тер-Петросян – историком; «демократический» президент Азербайджана А. Эльчибей – филологом-арабистом и т.д.

«Политика памяти»: Российский случай

Рождение на постсоветском пространстве новых государств привело к появлению новых национальных историй, в которых они заявили свои права на значительную часть русской истории и на новую (зачастую диаметрально противоположную) интерпретацию многих исторических событий (особенно ХХ в.). При этом в национальных историях акцентируется «коренное отличие» каждой данной общности от всех остальных (прежде всего, от рус-

140