Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс
стабилизации. Неудивительно, что основные усилия по «освоению» нового слова-девиза поначалу были направлены на его адаптацию к уже сложившимся представлениям о партийной идентичности. Идеологи «ЕР» были поглощены не столько разъяснением смысла нового понятия (который оставался туманным не только для большинства избирателей, но и для самих партийцев), сколько уточнением признаков той «модернизации», которая может рассматриваться в качестве цели, заслуживающей поддержки. Результатом их усилий оказалась концепция «консервативной модернизации», которая, по определению первого заместителя секретаря Президиума Генерального совета партии А. Исаева, «может быть осуществлена на основе консервативного сценария – сценария демократического, ненасильственного, требующего участия большинства народа в проведении такой модернизации» [Стено-
грамма презентации проекта… 2009]. Таким образом, интерпретируя предложенный Медведевым девиз как приглашение к изменениям, единороссы с самого начала попытались провести четкую грань между «хорошей» («консервативной», «ненасильственной», «органической», «демократической», «при участии большинства»)
и«плохой» («радикальной», «революционной», «по либеральным
исоциалистическим рецептам», «насильственной») модернизацией. Впрочем, разрабатывая эту тему, они двигались по пути, намеченному самим Медведевым, для которого вопрос: «От какого наследия мы отказываемся?» – с самого начала имел принципиальное значение при обсуждении темы «модернизации».
Почему России снова нужна «модернизация»?
Обращает на себя внимание, что для всех основных политических акторов «модернизация» означает качественное изменение будущего по сравнению с настоящим, некий рывок в развитии, который позволит России преодолеть отставание от лидеров и подкрепит ее претензии на роль ключевого игрока в мировой политике. Причем необходимость такого рывка ни у кого не вызывает сомнений, а вот его характер, в частности – его соотношение с аналогичными попытками изменений, имевшими место в прошлом, является предметом дискуссии. Обращение к прошлому в контексте обоснования или оспаривания программы политического курса вообще типично для сложившихся в России дискурсивных практик [Малинова, 2011]. Представляется, что это – следствие отсутствия консенсуса в отношении базовых принципов
191
коллективной идентичности [Малинова, 2010]. С учетом «непредсказуемости» национального прошлого историческое измерение приобретает особое значение в определении проблем, подлежащих решению, ибо оно задает смысловые рамки не только для постановки целей, но и для легитимации власти инициаторов очередных перемен в обществе, которому не единожды приходилось переживать революционные трансформации. Ответ на вопрос «что делать?» тесно связан с решением проблемы «кто виноват?». Неоднозначность оценок прошлых попыток заставляет тщательно взвешивать аргументы в пользу очередных реформ. Наконец, необходимость соблюдать «преемственность» по отношению к прежнему курсу создает для инициатора нового «рывка» дополнительные ограничения: задачу всеобщей мобилизации ради лучшего будущего нужно представить так, чтобы она оказалась приемлемой не только для тех, кто не удовлетворен результатами предыдущих реформ и жаждет продолжения, но и для тех, кого вполне устраивала путинская стабилизация.
Неудивительно, что рассуждения о прошлом и будущем играли важную роль в программных выступлениях Д.А. Медведева1. Обосновывая необходимость модернизации, он подчеркивал, что «ноша» современных проблем, вынесенных из прошлого, не позволяет рассчитывать на достойное будущее («Добиться лидерства,
полагаясь на нефтегазовую конъюнктуру, невозможно» [Медведев, 2009 b]). Тем не менее выход из замкнутого круга негативных явлений, с которыми Россия «знакома не первые сто лет», есть, ибо влияние прошлого не фатально: традиции, «вписываясь в ка-
ждую новую эпоху, все же претерпевают изменения» [там же].
Модернизация представлялась Медведевым как двойной разрыв с инерцией прошлого: во-первых, это усилие коллективной воли, обеспечивающее переход на «новую, более высокую ступень развития цивилизации», во-вторых, это отказ от повторения методов предыдущих модернизаций – «петровской (имперской) и совет-
ской», которые были «оплачены разорением, унижением и уничтожением миллионов наших соотечественников» [там же].
1 В основу анализа, представленного в данном разделе статьи, положены тексты, в которых было дано первое определение и обоснование нового политического курса – статья «Вперед, Россия!» [Медведев, 2009 b] и Послание Федеральному Собранию 2009 г. [Медведев, 2009 a].
192
Примечательно, что, рисуя образ прекрасного будущего, президент стремился избегать прямых ассоциаций с зарубежными образцами, «отставание» от которых России надлежит преодолеть:
«Наивные представления о непогрешимом и счастливом Западе и вечно недоразвитой России неприемлемы, оскорбительны и опас-
ны» [Медведев, 2009 b]. «Модернизация» представлялась как «наш собственный» выбор, который связан с сознательной «эндогенной» трансформацией коллективной идентичности и не предполагает «механического копирования зарубежных образцов»1. Правда, образ Значимых Других все равно играл важную роль в идеологической конструкции, призванной мобилизовать поддержку «модернизации», поскольку главным стимулом для смены курса объявлялось «выживание нашей страны в современном мире» и обретение ею «статуса мировой державы на принципиально новой основе» [Медведев, 2009 a]2. Таким образом, основные коннотации, связанные с «Западом» как историческим соперником, противостояние с которым стимулирует «модернизацию», сохранялись.
В этой логике настоящее оказывается точкой перелома инерции прошлого, началом принципиально новой траектории развития. Возникает вопрос: что дает основания полагать, что на этот раз все получится не «как всегда» и что обещанная «демократическая» и «ненасильственная» модернизация окажется возможной? Втекстах Медведева можно обнаружить несколько аргументов в пользу такого предположения. (1) Наше время – «по-настоящему новое», ибо оно «открывает перед нашей страной… огромные возможности», которых «не было и в помине двадцать, тридцать, тем более сто и триста лет назад» (какие именно – не
1 Последняя фраза относилась к российской демократии [Медве-
дев, 2009 b].
2 Это представление разделялось практически всеми политическими силами и во многом определяло синкретический «консенсус» в отношении модернизации. Однако и здесь имели место фактически противоположные по смыслу интерпретации тезиса об «удержании роли мирового лидера». Если одни аналитики хотели видеть Россию будущего «одной из ведущих экономик мира», «радикально сократившей отставание» от Запада «по уровню состояния институтов, темпам развития и диверсификации экономики», членом НАТО и стратегическим союзником ЕС [Россия XXI века… 2010, с. 42–45], то другие видели в модернизации «не цель, а средство… выжить и победить» и категорически возражали против ситуации, «когда ценой модернизации объявляется сдача врагу или даже отказ считать его таковым» [Леонтьев, 2009].
193
уточнялось). (2) «Модернизация» начинается на базе путинской
стабилизации (Россия «уже не то полупарализованное полугосударство, каким была еще десять лет назад»); впрочем, провоз-
глашение нового курса означало, что прежний себя исчерпал (социальные системы «лишь воспроизводят текущую модель, но не развивают ее»). (3) Нынешняя «модернизация» впервые будет «демократической» (хотя движение к «свободной, справедливой и гуманной» политической системе мы только «начали»). (4) Наше прошлое – источник не только «проблем», но и положительных примеров, самый важный из которых – победа в Великой Отечественной войне. По словам Медведева, «народ, победивший жесто-
кого и очень сильного врага в те далекие дни, должен, обязан сегодня победить коррупцию и отсталость» [Медведев, 2009 b].
(5) «Настало время… сегодняшним поколениям российского народа сказать свое слово» и «поднять Россию на новую, более высокую ступень развития цивилизации» [Медведев, 2009 a].
В конечном счете, все эти аргументы опирались исключительно на специфическую модель временного континуума, согласно которой настоящее определяется прошлым (что «извиняет» его несовершенство), однако будущее всецело зависит от выбора, который надлежит сделать сегодня. Прошлое в этой схеме используется не столько для подкрепления заявляемых политических целей «опорой на традиции», сколько для оправдания потребности в «еще одной модернизации», которая, тем не менее, должна оказаться «не такой», как предыдущие.
Какая «модернизация» нам нужна?
С учетом такой структуры аргументации в пользу нового курса, вряд ли стоит удивляться, что вопрос об оценке прошлых опытов «модернизации» – в качестве источника проблем, надежд и образцов для подражания – стал одним из значимых направлений общественной дискуссии. Этому отчасти способствовали усилия «Единой России» по адаптации нового слова-лозунга к ранее выбранной ею идеологической ориентации, которые вылились в разработку концепции «консервативной модернизации». Воспроизводя модель временного континуума, предложенную Медведевым, идеологи правящей партии позаботились о том, чтобы дистанцировать нынешнюю «модернизацию» от предыдущих попыток, и прежде всего – от опыта советской индустриализации и постсоветских реформ (примечательно, что реформы Петра I и
194
Александра II в этом контексте почти не обсуждались). Это давало возможность подчеркнуть преемственность по отношению к политике «нулевых» годов, представляя «модернизацию» в качестве «третьего этапа плана Путина» [Стенограмма презентации проекта партии... 2009]. За недостатком адекватных образцов для подражания в отечественном прошлом идеологи «Единой России» вынуждены были обратиться к зарубежному опыту. Ссылаясь на примеры Либерально-демократической партии Японии, Христианскодемократического союза ФРГ, Отто фон Бисмарка, Шарля де Голля, Конрада Аденауэра, Маргарет Тэтчер, Роналда Рейгана и др., они доказывали, что в ХХ в. «самыми лучшими модернизаторами… оказались именно консерваторы» [там же]. Получалась несколько парадоксальная конструкция: «консервативная модернизация», основным признаком которой объявлялась органичность по отношению к «базовой структуре жизни общества и народа» [там же], была призвана радикально изменить отечественную традицию социального реформирования, ориентируясь при этом на зарубежный опыт, который вряд ли мог считаться «органичным» для России.
Не случайно некоторые дискуссанты пытались привлечь внимание к рискам, которыми чревато «скрещивание» консерватизма и модернизации. Так, М. Ремизов приглашал участников обсуждения идеологического проекта «Единой России» «истолко-
вать консерватизм как идеологию, отвечающую не столько за стабильность общества, сколько за его целостность», как «политику идентичности», позволяющую «меняться, чтобы оста-
ваться собой» [Стенограмма презентации проекта партии... 2009]. В. Фадеев предлагал конструкцию, позволяющую интерпретировать нынешнюю модернизацию как «органичную» в силу того, что она опирается на достижения уже состоявшейся «революционной» модернизации, благодаря которой «Россия, в классическом смысле,
является, несомненно, модернизированной страной» [Стенограм-
ма презентации проекта партии... 2009; Фадеев, 2009]. Однако в целом в «консервативном» дискурсе правящей партии доминирующей оказалась модель «прерывания традиции», позволявшая не только дистанцировать новую «модернизацию» от негативного опыта предыдущих, но и сгладить семантический контраст между заложенной в новом курсе идеей изменений и прежней установкой на стабилизацию.
Оппоненты концепции «консервативной модернизации», предлагавшие более широко подойти к интерпретации заявленного
195