Из теории и практики PR хорошо известны условия, при которых информация становится новостью. Это должно быть: а) что-то важное для широкого круга людей (обычно это экзистенциальные и прочие угрозы благополучию); б) что-то, к чему имеют отношение известные люди; в) что-то, вызывающее скандал.
В современном мире журналисты собирают не более 12–15% информации, циркулирующей в медиа. Остальная информация предоставлена или инициирована. Более того, о свыше 40% событий, о которых сообщается в медиа, можно утверждать, что не потому о них сообщается, что они произошли, а они потому произошли, чтобы о них сообщалось. Не потому нам показывают по ТВ, как президент почесал у бычка за ухом, что он это сделал, а он сделал это для того, чтобы нам это показали. Замечательные примеры такого рода «событий» давал «новостной» ряд, связанный с деятельностью В.В. Путина на посту главы Правительства: усыпление усыпленной тигрицы, стрельба из гарпунной пушки по китам, тушениепожара, добывание соднаморя античных амфор ит.п.
Особую роль играют экзистенциальные угрозы (природные катаклизмы, техногенные катастрофы, экономические и политические кризисы, военные угрозы). Особенно чутко к ним современное массовое общество, в силу сложности технологий чрезвычайно уязвимое для таких катаклизмов. Причем – в силу глобализации экономического, информационного и политического пространства – в глобальном масштабе. Можно даже утверждать, что современное массовое общество есть общество алармическое, если не общество хоррора. Что может использоваться и используется в целях политических манипуляций. Общество, приведенное в состояние хоррора, тотальных угроз безопасности, оказывается весьма удобным и пластичным для манипуляции. Примерно именно это мы иимеем всовременнойРоссии. Примерыслишкомочевидны.
Шумное паблисити, однако, только полдела.
Роль «Большого События»
Информационная война – это не просто слухи, отдельные публикации, информация в блогах. Это – некий широкий резонанс в общественном мнении, бьющая в глаза очевидность, возникновение новой реальности, к которой можно апеллировать как к факту. И эта новая реальность медийна. Не просто в духе М. Маклюэна «message is media» [Маклюэн, 2007] или Н. Лумана – как порождение рефлексивной реальности [Луман, 2012], а именно:
256
как сама реальность, «Большое Событие» в медиа, задевшее интересы того самого «Третьего», апелляцией к которому по сути и является информационная война и без учета которого разрешение реального конфликта невозможно.
Реальный адресат любой информационной войны – именно этот «Третий»: государственные структуры, властная группировка, лица, принимающие решение… Иногда информационная война дает новое позиционирование хорошо известного факта, стимулируя принятие решения, или демонстрируя, что решение зреет, а то и принято, что уже «можно». Именно так, похоже, и было в случае с Ю.М. Лужковым, «разоблачающая» информационная атака на которого (и его супругу) стала основанием принятия президентом решения об отставке многолетнего мэра Москвы как «утратившего доверие».
Отдельного рассмотрения заслуживают те случаи, когда «Третий» – инстанция, к которой апеллировала информационная война – решение не принимает. Тогда ситуация зависает. Или решение принимает некий возникающий другой «Третий» и конфликт разрешается вмешательством этой новой силы. Например, революцией или внешней оккупацией.
Кровавые этнические чистки в Сербской Краине Боснии, возбудившие мировую общественность, попытка самосожжения молодого человека в Тунисе, «тысячи» расстрелянных режимом Каддафи – эти события вытеснили все прочие новости в медийном пространстве, создали некую новую реальность, в апелляции к которой главами ведущих держав мира были сказаны такие слова, взять обратно которые было невозможно, – за ними должны были последовать действия. Они и последовали, во всей своей неоднозначности.
События в Тунисе, Египте, Ливии, Иордании, Бахрейне, в Сирии показывают, что главными акторами являются два центра Исламского Востока, претендующих на лидерство: суннитсковаххабитская Саудовская Аравия и шиитский Иран. Но череда создания Событий была апелляцией к активным действиям стран НАТО, прежде всего – США и Франции, сыгравших ключевую роль в обеспечении смены политических режимов. Можно было предполагать, что за этим должна последовать инициация волны антиамериканских настроений. Она и последовала – вокруг сожжения американскими военными в Афганистане нескольких экземпляров Корана, которые использовались заключенными для переписки. Это Событие дало импульс новой информационной
257
войне с апелляцией уже к исламскому миру с целью его дистанцирования от Запада.
Анализ произошедшего в исламских странах Севера Африки и Ближнего Востока показывает, что ключевую роль в событиях и международной реакции на них сыграли не столько новые инфор- мационно-коммуникативные технологии внутри конкретных стран, сколько формирование внешнего информационного контекста в глобальном информационном пространстве. Именно этот контекст создал и создает некую необратимость и задает вектор развития. Тогда как, для сравнения, кровавая бойня тутси и хутту, в которой погибли миллионы людей, не стала предметом озабоченности мирового сообщества. Просто потому, что эта бойня не попала в медийное пространство, не стала Событием. А не произошло это по одной причине – не было того «Третьего», которому его можно было бы адресовать.
ERGO
Таким образом, можно сформулировать главные особенности «информационных войн», выделяющих их в специфическую технологиюформированияиразрешенияинформационных конфликтов:
–это не только и не столько взаимные пропагандистские, манипулятивные атаки, сколько конфликт интерпретаций, в которых обозначаются противоборствующие стороны, инициаторы этих действий, их мотивация, интересы;
–реальным адресатом информационных войн является не противник, оппонент, а некий «Третий» (группа влияния, инстанция, лица, принимающие решение), на апелляции к которому обосновывают свои действия противоборствующие стороны, с целью побудить его к активности;
–механизмом «активации “Третьего”» выступает «Большое Событие» (возникшее или созданное) в информационном пространстве.
Очевидно, этим и объясняется как интерес к «информационным войнам», так и эффективность этой информационно-комму- никативной технологии в политическом процессе. Так же, как, наверное, и важность средств массовой коммуникации как политического института. Кто его контролирует, тот и держит в руках ключ к постинформационной политической реальности.
Главный конфликт вокруг этого контроля над «постинформационным Третьим» – конфликт государства и гражданского
258
общества, определяющий качественную палитру специфики современных обществ. Но вопрос не только в прямом контроле. Кто прорвался, создав Событие, тот уже добился существенного результата на пути к победе. Яркими подтверждениями этого являются «Манежка», формы гражданского протеста между выборами в Государственную Думу 2011 г. и президентскими выборами 2012 г.
Так, противостояние участников гражданского протеста против фальсификаций на выборах в Госдуму (и примкнувшей к нему оппозиции – внесистемной и отчасти системной), с одной стороны, и политического режима – с другой, во многом свелось к созданию новостных поводов – Событий: митингов, шествий, автопробегов… При этом, если оппозиционные митинги фактически были off-line продолжениями активности on-line возникших сообществ, то акцииих противниковорганизовывались поинициативе «сверху».
В результате выявился определенный предел такой технологии разрешения конфликта. Агрессивная атака властей, обвинения
встремлении к захвату власти, запугивание общества «оранжевой революцией», стравливание рабочих и интеллигенции, жителей провинции и столиц привели к тому, что движение за честные выборы, возникшее как гражданское движение, целью которого было формирование легитимных институтов государственной власти, стало политизироваться. С точки зрения развиваемого подхода, произошла «эволюция “Третьего”». Если первоначально протест был адресован самой государственной власти, то постепенно он втягивался в рамки избирательной кампании по выборам президента. И в этих условиях борьба за создание новостных поводов стала приводить к спорам вокруг численности участников этих акций («у кого митинг больше»), вырождаться во взаимные обвинения и инвективы, типичные для избирательных кампаний. В этой ситуации ключевым Событием могли стать сами президентские выборы, выявленные манипуляции на которых способны дать уже новые импульсы формированию российского гражданского общества, перевести эти импульсы на качественно новый уровень.
Однако развитие событий приобрело несколько иной характер. И ряд особенностей этой динамики становится ясным именно
втерминах развиваемого подхода к пониманию природы информационных войн. Так, итоги думских выборов 5 декабря 2011 г. стали толчком для масштабного информационного конфликта, вышедшего за рамки избирательной кампании. Все участвовавшие
ввыборах партии в целом были согласны с их результатами:
259
ЛДПР и «Справедливая Россия» на следующий день после выборов поздравили своих кандидатов и избирателей с прохождением в Государственную Думу. Но все же 5 декабря стало «Большим Событием».
Протестное движение, возникшее после думских выборов, носило гражданский характер. В терминологии информационной войны с фальсификаторами выборов это была апелляция к государственным институтам власти по обеспечению легитимности новой Государственной Думы, наказания виновных в выявившихся фальсификациях. Моментом истины стал демонстративный отказ политического режима в учете этих требований. Оказалось, что «Третий», к которому апеллировали избиратели, оказался их противником.
И это стало моментом истины, когда все осознали: общество поняло с очевидностью, с какой властью оно имеет дело, а власть поняла реальное отношение к ней, как и то, что общество поняло, что она поняла… В результате сами президентские выборы предстали слаболегитимной процедурой, а гражданский конфликт стал приобретать все более политизированный характер, крайне обострившийся к процедуре инаугурации в начале мая 2012 г.
В этой связи возникает непростой вопрос: может ли победитьвконфликте сторона, котораяузурпируетпозицию «Третьего»?
Тем самым развиваемый подход дает новые возможности анализа не только самих информационных войн, но и политического процесса, их порождающего.
Литература
Бухарин С.Н. Методы и технологии информационных войн. – М.: Академический проект, 2007. – 384 с.
Бухарин С.Н., Цыганов В.В. Методы и технологии информационных войн. – М.: Академический проект, 2007. – 198 с.
Власенко И.С., Кирьянов М.В. Информационная война: искажение реальности. –
М.: Канцлер, 2011. – 196 с.
Волконский Н.Л. История информационных войн: в 2-х ч. – СПб.: Полигон, 2003. – Ч. 2. – 736 с.
Глазунова С.М., Тульчинский Г.Л. Парадоксальность «информационных войн» как репрезентации конфликтов в современном обществе: в поисках «постинформационного Третьего» // Модернизация как управляемый конфликт. – М.: Издательский дом «Ключ-С», 2012. – С. 333–338.
Информационные войны. – Режим доступа: http://www.infwar.ru (Дата посещения: 10.05.2012.)
260