Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ
«Мудрец в поэзии и дурында в жизни»: самопрезентация современного поэта в повседневности
Е.Ф. Югай
И.С. Богатырёва
Россия, Москва
Аннотация
В статье рассматриваются модели поведения поэтов в современной литературной среде, механизмы передачи этих моделей между поколениями и зависимость от принадлежности к той или иной литературной группе. Проанализированы актуальные для 1990-2000-х годов представления участников литературного процесса о том, что значит «быть поэтом», как поэт должен себя вести среди коллег и публики, что он может, а чего не должен делать. Собранный материал позволил нам выделить две поведенческие модели, характерные для современных поэтических сообществ: холистическую и редукционистскую. Каждая модель определяется через отношение к нескольким ведущим темам -- к читателям (публика -- заказчик, тактика принятия; поэт -- просветитель, тактика освоения; ориентация на избранного читателя; полная автономия и тактика избегания читателя), к общественным нормам (от необходимости маргинального жизненного опыта до нежелательности и его избегания, от вписывания в социальные иерархии до противопоставления себя им) и, наконец, к собственному тексту (совпадение/несовпадение описываемого в стихах и проживаемого; разная степень важности написанного). Материалом исследования стали наблюдения на литературных мероприятиях и глубинные интервью, записанные авторами в начале 2020 г.
Ключевые слова: современный литературный процесс, антропология литературы, поэзия, писательские практики, литературное сообщество, биография, искусство биографии, холистическая модель, литература и читатель, образ поэта
Abstract
E.F. Yugaia
I.S. Bogatyreva
Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (Russia, Moscow)
b Independent Researcher (Russia, Moscow)
“A SAGE IN POETRY, A FOOL IN LIFE”:
Self-representation of the contemporary
POET IN EVERYDAY LIFE
In this article we present behavior models of poets in the contemporary Russian literary milieu, ways of transmission of such models from generation to generation, and their dependence on belonging to one or another literary group. On the basis of interviews with contemporary poets, we analyze the most frequent ideas about “how to be a poet” among participants of the literary process in the 1990s-2000s, how (s)he has to behave with colleagues and among the public, what (s)he may or may not do. The collected material allowed us to distinguish two behavioral models that are widespread among contemporary poetic communities: the holistic and the reductionist.
Each model is determined through the attitude to several leading themes: to readers (the audience is the customer, the tactics of acceptance; the poet is the educator, the tactics of mastering; orientation on the chosen reader; complete autonomy and tactics of avoiding the reader), to social norms (from the necessity of at least a minimal life experience to its undesirability and its avoidance, from fitting into social hierarchies to opposing oneself to them), and, finally, to one's own text (coincidence of / discrepancy between the image of the author and the person of writer; different degrees of importance of the written). The research is based on in-depth interviews and observations of literary events in the spring of 2020.
Keywords: anthropology of literature, contemporary literary process, poetry, writing practices, literary community, biography, the art of the biography, holistic model, literature and the reader, the image of the poet
Введение
Многое из того, что кажется индивидуальным выбором, вписывается в традиционные -- для общества или группы внутри него -- модели, базирующиеся на понимании мира. Повседневные жесты и реплики, а также эмоции и поступки могут быть культурно обусловленными. При этом модели остаются живыми и продуктивными, только пока воспринимаются как личные и спонтанные.
В нашем исследовании мы рассматриваем с этой точки зрения современное литературное сообщество. Что значит в наши дни «быть поэтом»? Как должен себя вести поэт, что он может, а чего не должен делать? А главное, какие модели поведения порождают те или иные представления о поэзии и роли поэта в обществе? На эти и другие вопросы мы попытаемся ответить в статье, причем в фокусе нашего внимания представлены сами поэты и их внутренний взгляд на эти проблемы.
Антропология литературного быта
Десять лет назад вышел номер журнала «Новое литературное обозрение» (2009, № 6), посвященный антропологическому изучению литературы. Несколькими годами позже в том же журнале была опубликована дискуссия, начальной репликой которой стала статья Николая Поселягина «Антропологический поворот в российских гуманитарных науках». В ней, в частности, говорилось: «Можно предварительно резюмировать, что конечный (идеальный) объект гуманитаристики в пределах антропологического поворота -- человек в его социально ориентированной знаковой деятельности» [Поселягин 2012: 28]. В рамках этой дискуссии поднимался вопрос, что может дать историку литературы в методологическом плане свойственная антропологии ориентация «на малые социальные группы, продолжительные полевые исследования, “насыщенное описание”, скрытые от внешнего наблюдателя формы общественного взаимодействия и коммуникации, “подразумеваемые значения”, “emic points of view” и т. д.» [Панченко 2012: 66]. Наше исследование представляет собой попытку такого антропологического анализа, выполненную на поле современной литературы.
Собственно, история и теория литературы подробно изучали то, как модели поведения формировались «литературным бытом» [Томашевский 1923; Эйхенбаум 1987], как работала семиотика бытового поведения [Барт 1989; Лотман 2002]. Однако чаще всего для литературоведения в центре внимания оставались художественно значимые тексты, в которых история их написания что-то объясняла. Если сместить фокус рассмотрения с литературы как ценности на поведенческие законы, то можно заметить обратное влияние. А. Л. Зорин [2016] показывает, как поведенческие выборы людей могут быть обусловлены созданными литературой эмоциональными матрицами.
И здесь возникает замкнутый круг. С одной стороны, среди поэтов возможны практики «жизнетворчества», более или менее сознательного воплощения шаблона в жизнь. С другой -- тексты писателей и их жизни, точнее биографии, конструируемые в нарративе, могут выступать шаблонами, в соответствии с которыми действуют читатели или обучающиеся ремеслу младшие коллеги. Разобраться в этом помогают насыщенное описание на материалах включенного наблюдения и глубинные интервью с участниками литературного процесса.
Для описания собственно практик хорошо подходят инструменты социологии. В своей теории социальной драматургии Ирвинг Гофман разводит разные виды исполнения повседневных ролей (на примере ролей продавца и покупателя, хозяина и гостя и др.), в частности, по степени веры человека в исполняемую им роль и увлеченности ею. В некоторых случаях вовлеченное исполнение роли может привести к тому, что исполнители начинают верить в нее и превращаться в тех, кого играли, начиная испытывать те потребности, которые первоначально только демонстрировали для окружающих [Гофман 2000: 52]. В других возникает «циничное исполнение» (игра на публику). Гофман не рассматривает представления и их влияние на выбор ролей. Для нас будет важно, как представления о поэте, артикулируемые в интервью, воплощаются в действиях, речевом поведении и тактиках взаимодействия с читателем. В частности, «циничное исполнение» может быть следствием уверенности в том, что окружающие не разделяют как представления о поэте, которые в действительности существуют у автора, так и решения поэта соответствовать их ожиданиям (а не своим реальным представлениям). Но такое возможно, только если стоящие за этими ожиданиями концепты знакомы всем участникам взаимодействия.
То, что такие концепты во многом определяют жизнь творческого сообщества и нарративы внутри него, показывает Говард Беккер [2018] в книге «Аутсайдеры: исследования по социологии девиантности», написанной им о сообществе джазовых музыкантов 1940-1950-х годов, к которому он и сам принадлежал. Многое, сказанное информантами Беккера в интервью и проанализированное методами социологии, имеет переклички с тем, что мы описываем ниже, хотя современное писательское сообщество и живет в другой социальной реальности.
В этом исследовании Беккер не касается эстетических моментов. Мы тоже выносим за скобки обсуждение поэтики наших собеседников: связаны ли практики поведения с техниками письма -- вопрос, заслуживающий отдельного изучения. По Гофману, роль может быть противопоставлена собственно работе: «И потому перед людьми часто встает дилемма: либо внешнее выражение действия, либо содержание самого действия. Тому, у кого есть время и талант хорошо выполнить свою задачу, именно поэтому может не хватить времени или таланта на демонстрацию другим, насколько хорошо он это делает» [Гофман 2000: 66]. «Поэт» как социальная роль и как автор текстов -- это разные вещи, не всегда совпадающие, но и не всегда противопоставленные, однако их соотношение, а также отражение ролей в поэтических текстах, за неимением места мы здесь рассматривать не будем.
Поведенческие модели
Особая роль литературы в быту российского человека становилась предметом этнографического интереса в рамках антропологии чтения: Михаил Алексеевский, исследуя построение домашних библиотек и практики избавления от ненужных книг, зафиксировал сложные ритуальные отношения с книгами в силу их высокой символической ценности, практически сакрального статуса [Алексеевский 2014; 2015]. О «зарифмованном сообществе» советского времени писал Илья Кукулин [2012]. Современность отделена от времени формирования представлений об особом статусе литературы периодом, когда позднесоветские каноны передавались новым поколениям, по выражению Евгении Вежлян, «без “инструкции по применению”», т. е. без передачи практик и режимов чтения (которые изменились) [Вежлян (Воробьева) 2017]. В результате «образованный читатель» долгое время оказывался неспособен пополнить современной поэзией набор читаемого [Бабицкая 2012]. В то же время писатели, лишенные внимания институций, вынуждены были самостоятельно определять и держать границы «цеха», что в условиях доступности формальных показателей успеха, таких как публикация (сама по себе), вызывало обостренное внимание к критериям приобретения и поддержания литературного статуса. В 2020-е годы ситуация уже несколько иная.
Поведенческие модели культурно обусловлены. Строительный материал для них поставляли исторически и эстетически обусловленные идеи: классический поэт-просветитель; сентиментальный поэт, умеющий тонко чувствовать и говорить о своих чувствах; романтический поэт-медиатор, часто враждебный социуму; демократический поэт, готовый меняться в угоду своим читателям, и др. Частичное заимствование моделей или их элементов из другого времени подчас создает новые системы жестов и поступков, а также их интерпретаций. В использовании отдельных элементов можно проследить преемственность и даже цикличность. Не претендуя на то, чтобы проследить генетику каждого представления, попытаемся очертить примерный круг существующих на слуху поведенческих моделей и каналы распространения связанных с ними представлений.
В XX в. мифология, существующая в отношении письма, транслируется через СМИ, где образ писателя превращается в отдельный тип художественного производства, аудитория у которого едва ли не шире, чем собственно у текстов и идей. М. П. Сухотина указывает на формульность биографических нарративов в «Нью-Йорк ревью» [Сухотина 2011: 309]. В них важным становится «второе рождение», т. е. рождение как гения -- через какое-то событие-инициацию или через долгое самосовершенствование [Там же: 310]. Биография формируется фактами преодоления жизненных трудностей, «неприятными, болезненными, даже травматическими переживаниями», которым «придается двойственный статус: кажущиеся неудачи, поражения в “житейском” плане признаются победами в плане творческом» [Там же: 313]. Писатель (тут речь идет и о прозаиках) показан как делающий себя в борьбе с внешними обстоятельствами. «Нью-Йорк ревью» предлагает несколько моделей обобщения писательской биографии, среди которых «писатель-самоучка» и «художник и власть» [Там же: 315, 317]. Обе модели были актуальны для советского пространства: образ писателя «из народа», преодолевшего на пути к славе жизненные сложности и недостаток образования, транслировался официально, а антагонизм с властью был важен для неподцензурной поэзии.
Поэты военного поколения и русского зарубежья (любимые авторы, учителя учителей наших респондентов) создали общечеловеческую и поэтическую модели становления через травму. По наблюдению Ильи Кукулина, Вторая мировая война «привела к новому, парадоксальному состоянию человека (с точки зрения прежней культуры: сегодня-то это состояние выглядит “очевидным”): травматический опыт стал восприниматься как экзистенциально ценный, как свидетельство реальности человеческой биографии» [Кукулин 2019: 12]. Мировоззрению русского зарубежья посвящена монография Ирины Каспэ «Йскусство отсутствовать», где показано, как среди поэтов поколения Бориса Поплавского ориентация на неудачу в настоящем, жизненную и коммуникативную, тесно переплетена с ожиданием сверхуспеха (которым становится вхождение в «великую русскую литературу») в будущем [Каспэ 2005]. Для такой модели важен был только идеальный читатель, реальный же служил объектом игнорирования или эпатирования. Перестройка открыла доступ к творчеству поэтов-эмигрантов, а также к их письмам, дневникам и критике, где артикулировалась описанная выше идея. Возвращенная литература пользовалась популярностью, и российский читатель конца XX в. ощущал себя таким читателем «будущего», т. е. прямым доказательством результативности указанной стратегии.
При дальнейшем проживании этой модели вне исторических катастроф делание себя как писателя может оборачиваться разрушением себя как человека, поиском не побед, а поражений. В то же время исторически более ранние образцы такого поиска -- «проклятые» поэты. Так, мифологизируя образ Эдгара По, Бодлер развивает тему поэта-изгоя: «Из невинной жертвы По превращается в самоубийцу, растрачивающего и методически убивающего самого себя; сама эта трата приносит нам наслаждение от чтения его текстов. <... >
Теперь По -- это автор, делающий самого себя; самоубийство является для него основой существования и созидания» [Уракова2011: 273-274].
Попутно заметим, что модель может воплощаться не только в концептуализации собственной жизни, но и в интерпретации биографии другого.
О.Ю. Панова [2011] рассматривает три разные модели, заданные только биографиями французских поэтов-символистов. Интересный аспект этого рассмотрения -- отношения поэта и его текстов. В случае Верлена речь идет сначала о соответствии романтическим шаблонам поэта (постоянное состояние влюбленности, элементы бунтарства, безрезультатные порывы к нормальной жизни), а потом -- модели проклятого поэта-изгоя, во многом созданной и от- рефлексированной именно Верленом. При этом биография и тексты выступают как единство. В противоположность этому «культ Малларме--это отказ от романтического культа гения, от биографической легенды. Взамен предлагается культовый сакрализованный текст» [Там же: 49]. Рембо следует роли «по- эта-ясновидца» и «поэта-профессионала»: «Самое главное для поэта -- его духовный опыт, его откровения и его профессионализм -- т. е. то, насколько умело он может поведать об этих откровениях» [Там же: 52]. В следовании этому пути писание стихов перестает быть целью, и когда Рембо совершает «бескомпромиссный выбор между литературой и реальной жизнью -- в пользу жизни» [Там же: 54], он продолжает оставаться «примером идеальной жизни». И отсутствие усилий по производству «биографической легенды» [Там же: 57] тоже имеет отношение к этой идеальности (подлинности).