[При поступлении] я еще не ходил на занятия, просто в общежитии ребята устроили встречу почитать стихи. <... > И там было двое молодых ребят-первокурсников, которые рассказывали, что в Литинста- туте один из преподавателей им загонял, что, вот, приперлись молодые-зеленые, вам надо на завод, вам надо съездить мир посмотреть, на корабле... ну, короче, такой Шукшин-стайл [Инф. 9].
Нет, уже разговоры [руководителя семинара], который говорил, что... «Устройся моряком на корабль, который уходит далеко-далеко, и все, и будешь писать» [Инф. 3].
Эти интервью записаны от поэтов, в 2000-2010-е посещавших литературные семинары в разных инстатуциях, что говорит о широкой распространенности и некоторой формульности такого совета. Намеренный поиск черной работы в рамках этого шаблона воспринимается как часть обучения писательскому ремеслу через получение жизненного опыта. При этом работа на заводе и работа дворником в современных представлениях смыкаются, хотя они отражают некогда противоположные стратегии поведения.
Студенты 1980-1990-х годов рождения уже воспринимали это шаблон как отживший:
Соб. : И как они среагировали?
Инф. 9: Их очень бомбило. Не очень хотят на завод. Ну, один из этих парней работал на заводе, месяц практику проходил, что в принципе ему было интересно, но как это использовать он не знает. Специально идти на завод точно не надо. Я думаю, тот же Шукшин не специально, все это так получилось. Но если не специально, то почему бы и нет.
Соб.: А как ты относишься к этой теме? Что чтобы писать, нужно обязательно погрузиться в какую-то такую жизнь, полную опасностей?
Инф. 3: Нет, мне кажется, что достаточно просто сидеть, допустим, на террасе, смотреть на деревья и все. Ну, это зависит, наверно, от стихов. Потому что вот какие-то активистские-феминистские стихи -- там видно, что у человека в жизни были какие-то травмы и они как-то переживаются по-новому. Там опыт насилия и прочее. А если писать, как Айги, то... (ну, как Айги не получится, но как-то в таком духе) то можно просто в гамаке лежать, мне кажется. Хотя я не знаю, какая у него была судьба, насколько у него была трудная жизнь. Но мне кажется, что мне достаточно просто сидеть.
Во втором случае необходимость следовать или не следовать такой модели обсуждается через особенности поэтики: все зависит от того, какие стихи ты хочешь писать. И модель, приводимая в качестве антитезы первой, близкая самому автору, тоже предполагает оторванность от мира. То есть мы имеем здесь дело с отрицанием не взаимозависимости образа жизни и текстов, но именно узко понимаемого «жизненного опыта»: уникальность судьбы перекликается с уникальностью авторского голоса. Также и в первом фрагменте интервью скорее отвергается вторичность модели, ее нарочитость. Можно сделать вывод, что жизнь поэта оценивается как органичная («не специально», «зависит от стихов») или подражательная, как и его творчество.
Это приводит к тому, что совет «узнать жизнь» перестает работать и передаваться, и нынешние студенты Литинститута при упоминании в интервью работы дворником просто не понимают, о каком комплексе представлений и концепте поэтической судьбы идет речь:
Соб.: То есть вы такого не слышали, что для того, чтобы получить литературное крещение, нужно поработать дворником в Лите [Литературном институте]?
Инф. 13: Доставщиком в «Яндекс.Еде», давайте все-таки будем современными. Вот это как-то более животрепещуще.
Соб.: Так у вас говорят?
Инф. 13: Ну, что-то такое, да. Архетипический-то образ дешевой, неоплачиваемой сильно работы. В школе мне еще говорили про дворника, но сейчас-то, наверное, доставщик пиццы все-таки Интервью, взятое И. С. Богатырёвой для проекта «Историческая память городов»..
Важно заметить, что этот информант (1999 г. р.) не воспринимает работу дворником как концепт, для нее это отрицательный образ несложившейся судьбы, которым ее стращали еще в школе. Именно поэтому доставщик пиццы встает в этом смысле в один ряд с дворником.
Другое интервью с поэтом 1990-х лет рождения показывает, как идея жизненного опыта в качестве основы для внутреннего надлома переосмысливается в аспекте техник письма, поиска материала и точных деталей для текстов:
Соб.: А тема жизненного опыта как чего-то важного для писателя?
Инф. 8: Да это правда. Тот же [руководитель семинара], например, говорит, что да, что стихи про кефир, про то, как ты сходил утром за кефиром, намного интереснее, чем стихи, там не знаю, про вечность, грубо говоря. <...> когда ты из реальности это все вытаскиваешь, это лучше, чем когда ты конструируешь это в голове. И, мне кажется, это связано с жизненным опытом, потому что когда ты сидишь в четырех стенах [тебе сложнее находить образы]...
В рамках редукционистской модели молодой поэт воспринимает данные на поэтическом семинаре советы строго как советы по литературному мастерству, а не как рекомендации к жизнетворчеству.
Что касается профессии, современный поэт может работать дворником, но не ради создания признаваемой сообществом поэтической биографии, а в силу прагматических причин:
Вот в У-ске очень хороший есть поэт, В. С. Сейчас в библиотеке работает, но он работал и дворником. Потому что там платят больше, чем в библиотеке. В библиотеке 9 тысяч, а дворникам -- 15 [Инф. 10].
Но в целом, как показывают наши интервью, выбор специализации у современных поэтов сообществом не маркируется, а личное нежелание делать карьеру объясняется не созданием литературной биографии, как было раньше, но необходимостью иметь свободное время для написания текстов:
Есть люди, которые прекрасно приспосабливаются [чтобы зарабатывать], и некоторые усилия какие-то прилагают к этому. У некоторых [наоборот] это естественно происходит. Я одно могу сказать <...> [если] не работать, то как-то проще. В том смысле, что максимально этому [писанию стихов] посвящаешь времени. А не так, например, как я: либо в метро, либо в душе, либо в туалете [Инф. 9].
Показательно отношение в рамках разных моделей к деньгам. Ни те, кто разделяет холистическую модель, ни те, кто от нее отказывается, в реальности не претендуют на то, чтобы их занятия литературой приносили заработок. Но возникающие в разговоре «идеальные миры», в которых поэзия может стать источником существования, рисуют разные «рабочие обязанности» поэта. Для холистической модели это -- «быть», для редукционистской -- «делать». В первом случае поводом для материальной поддержки становится сама поэтическая роль, во втором -- тексты.
Холистическая модель знакома информантам, хотя может ими и не приниматься на уровне предписания:
То есть нет, у меня не значит, что если поэт, то ты обязан быть беден, или если ты поэт, то ты должен на чьей-то шее сидеть, условно говоря, да? Ну... ну, как это называется... быть паразитом, или быть этим, как его... иждивенцем, вот. Иждивенцем, скажем мягче [Инф. 4].
Эта модель исключает для поэта возможность зарабатывать деньги, работа разрушительна, если только речь не идет о «творческой командировке в жизнь» (то есть о занятии, вторичном относительно письма). Правильный ответ настоящего поэта на предложение о работе -- «Я подумаю, не отвлечет ли это меня от чего-то важного» Полевой дневник Е. Ф. Югай. 15 марта 2020 г., -- и под этим скорее всего подразумеваются не собственно стихи, а пресловутое обостренное восприятие жизни.
В одной из неформальных (и иронических) бесед собеседницы с отрицания феминизма и утверждения «права женщины на то, чтобы ее содержали», вышли на идею, что содержать должны поэта, обеспечивая условия для творчества. Обе модели были упомянуты как утопические и в реальности не практикующиеся:
Я как человек, который зарабатывает на троих человек, могу сказать, что да, когда приходишь в два часа ночи домой, хочется, чтобы поэта содержали. <... > Это устаревшая модель Полевой дневник Е. Ф. Югай. 22 января 2020 г. Реплики двух женщин-поэтов 40-50 лет, записанные по памяти.!
В рамках этой «устаревшей модели» общество оказывает покровительство поэту, причем не в качестве платы за стихи. Ситуация напоминает существующие в деревенских сообществах отношения с ритуальными специалистами, тоже связанными со словом как инструментом их деятельности. Так, знахаркам или причитальщицам на Русском Севере не принято платить (вплоть до прямых указаний на потерю «оплаченным» заговором своей силы), но их постоянно одаривают и угощают, т. е. обеспечивают им жизнь.
Ностальгия по такой ситуации, когда поэт получает финансовую поддержку от спонсора или государства, часто выражается в отсылках к опыту Запада:
Инф. 10: [Речь идет о поэте, живущем в Германии.] Он ничем не занимается, он только пишет. В Германии, где им гранты дают и дают. Поэтому они могут не работать. [Смеется.] Ну, или вообще там, в других странах Европы. У нас, конечно, это невозможно. Ну, если у тебя нет там богатого спонсора.
С об.: А как вам кажется, автор может получать деньги за свой текст? То есть вообще насколько это морально?
Инф. 10: Да! Я за это! Я не понимаю, когда там некоторые смущаются. Ну, я не знаю, мне кажется, если дают -- бери! [Смеется.]
Ну, я не знаю, это, мне кажется, кокетство, когда там «ой, не надо мне». Это всё, да. Мне -- надо. У меня даже были выступления, за которые мне платили за границей, например. Я была в шоке. Конечно, там, в Европе, другое отношение. Там приходил, например, на мое мероприятие человек, он поэт местный, из Берлина. Он читал просто переводы на немецкий моих стихотворений. И ему тоже за это заплатили. И каждый чих там так оплачивается. Ну, то есть совершенно другое восприятие. У нас поэты -- это же какие-то отщепенцы, забулдыги, еще платить им, что ли?! Да, к сожалению.
При этом в рамках холистической модели готовность получать финансирование сочетается с категорическим неприятием прикладных видов поэзии и работы на заказ. А редукционистская модель допускает подобный способ заработка, и наши молодые собеседники совершенно спокойно рассказывали о своем опыте прикладной поэзии и заказного текста или о деньгах, полученных за стихи [Инф. 3; 9]. В случае отрицания для себя создания текста на заказ автор ссылается на то, что это сложно, что результат может не удовлетворить «заказчика» («Мне, скорее всего, будет не нравиться результат, а я предпочитаю, что если мне платят деньги, я делаю что-то хорошо» [Инф. 9]), а не на то, что это занятие недостойное в принципе. А вопрос об отношении к идее, что поэту должны платить, рассматривается через критерий продуктивности:
Я пишу одно стихотворение в месяц, например. Я не могу сказать, что это работа, за которую я должна получать деньги. Нет, я не должна получать эти деньги. С фига ли? Все-таки работа -- это то, что приносит другим очевидную пользу. <...> За материальную книжку -- да, за электронную книжку -- да, потому что там работа и других людей [Инф. 9].
Итак, в рамках холистической модели поэт должен прежде всего демонстрировать определенные эмоциональные матрицы и поведенческие образцы и сохранять дистанцию от общества, а приходящая ей на смену редукционистская модель содержит требования только к текстам (за которые поэт старой формации отвечает перед высшими силами, но никак не перед читателем).
Заключение
Собранный материал позволил нам выделить две поведенческие модели, характерные для современных поэтических сообществ. В рамках холистической модели поэт исключен из общества. Можно снова вспомнить Г. Беккера и его интервью с джазовыми музыкантами, полные высказываний о невозможности для них быть хорошим семьянином, делать карьеру, устанавливать нормальные социальные связи (реализуя все это, музыкант перестает быть таковым и становится обывателем). Подобно ритуальному специалисту в деревенском сообществе или эпическому сказителю, поэт в этой модели выполняет роль медиатора между социумом и вечными ценностями, и эта идея, в эпоху романтизма выражавшаяся в текстах, в городском постромантическом мире находит отражение в практиках и предписаниях -- в частности, в представлениях о цене, которую поэт платит за написание сильного текста (в качестве такой цены может выступать, например, болезнь), и о взаимовлиянии стихов и жизни (особенно если речь идет о трагических событиях).
На уровне практик противопоставленность «артистического» и «обывательского» могла выражаться через асоциальность двух типов -- через избегание и отстранение от мира («лежать в гамаке») и через освоение, путем выбора наиболее «земной» профессии. Писатель-дворник -- возможно, наиболее удачный символ такой роли потому, что совмещает обе эти тактики и может отражать как стремление сблизиться с «народом», так и отказ от социальных благ.
Поэт в холистической модели -- существо принципиально иное, отличное от обычного человека даже на физиологическом уровне. Это не профессия, а сущностная характеристика, и обществу необходимы не столько тексты, сколько та отстраненность, свежий взгляд на него самого (как наиболее толерантным поэтам необходим читательский «свежий» взгляд на их поэзию). Поэтому поэт, находящийся в этой модели, в первую очередь пишет свою жизнь. В то же время поэту важно держать границы -- не размывать свою принадлежность к высокой литературе и не позволять обществу объективировать себя.
Ненулевая реакция на представление себя поэтом в обществе отчасти связана с тем, что поэзия воспринимается как аутсайдерство (в значении исключенности из социума, инаковости). Это предполагает в том числе позитивную дискриминацию: раз поэт неспособен о себе позаботиться (в профанном мире) и требования к нему снижены, он нуждается в покровительстве. Обратной стороной покровительства становятся право общества на определение того, что такое поэт и поэзия, и ожидание от поэта соответствия этому стереотипу.