Конфликт в понимании поэзии между читателями и поэтическим сообществом может возникать в силу разницы не только эстетических взглядов, но и представлений о сути поэзии как таковой. И в этом случае для поэта соглашаться с внецеховыми представлениями -- значит, отклоняться от профессиональной этики. Так, на одном из поэтических вечеров, сопровождаемых дискуссией, произошел следующий диалог, ярко характеризующий эту ситуацию:
[Из зала:] Я наивно думала, что поэзия -- это все-таки не писание текстов. Поэзия -- это когда человек один огромному количеству людей открывает некие истины, новые, о которых тот подозревает...
[Со сцены:] Это не поэзия.
[Из зала:] ...но до конца чего-то он не может оформить в себе.
И потом приходит поэт, сказал, и у этого -- и не только у этого, а у многих, если это настоящая поэзия, вдруг как бы глаза открылись.
Они вдруг все оформили, все поняли, и как-то иначе на все взглянули. Я считаю, что поэзия [только] для этого нужна. Поэзия должна быть настоящей, а не просто написание текстов.
[Со сцены:] Поэзия вообще ни для чего не нужна Полевой дневник Е. Ф. Югай. 22 января 2020 г..
Такое отношение к публике имеет свою традицию и свои причины. По наблюдениям Г. Беккера, среди послевоенных джазистов вынужденная зависимость от публики, которая платит за исполнение, приводит к следующему: «Музыканты враждебны по отношению к своей публике и боятся, что им придется принести в жертву жлобам свои художественные идеалы. Они демонстрируют убеждения и шаблоны поведения, которые можно рассматривать в качестве способов приспособления к данной ситуации» [Беккер 2018: 114--115]. Можно вспомнить уничижительную кличку фармацевт для посещавших в начале XX в. питерское арт-кафе «Бродячая собака» непоэтов, «дававших доход» и оплачивающих счета собиравшейся там богемы [Шульц, Склярский 2003: 76-77]. По большому счету, это реакция, обусловленная общественным запросом на соответствие некоей роли, своеобразный «соцзаказ».
В этой связи интересен вопрос, как проявляются подобные представления среди современных поэтов «цеха», которые, в отличие от послевоенных джазовых музыкантов, не зависят от публики материально.
Как показали интервью и наблюдения, поэт может стараться полностью избегать контакта с потенциальными читателями, полагая, что эстетическая пропасть непреодолима в принципе. Так, наиболее последователен в этом Инф. 5: не скрывая своего занятия литературой перед людьми, никак с ней не связанными, он тем не менее старательно избегает их проникновения дальше поверхностного знакомства, не приглашает на свои вечера и старается сделать так, чтобы они не читали его текстов:
И я [от этого] всеми силами хочу уберечься... Я понимаю, что человек просто будет разочарован очень. То есть если это не будет действительно какая-то классная туса, если это не будет спектакль во МХАТе, чтобы зал был забит. Я представляю: позову ее [читательницу] во МХАТ, она придет, увидит зал 300 человек, и там сидит десять человек и... Ну, я не знаю. Она, наверно, что-то в целом поймет о поэзии и о поэте. [Усмехается.] Наверное, больше о поэзии даже она поймет [Инф. 5].
Предельный случай тактики избегания -- намеренное затруднение контакта не только физического, но и через текст. Автор делает его настолько сложным, чтобы он априори был недоступен для понимания читателя, неспособного считывать переклички с другими текстами и стилистиками:
Инф. 14: Вот y меня была одна такая ошибка интересная. До сих пор я ее не изжил. Мне казалось, что стихи, что там должен быть, так сказать, какой-то... Ну, то есть они должны быть непонятны тем, кто не любит поэзию. <... >
Соб. : Ну, они и так непонятны.
Инф. 14: Не-ет. Вот, понимаешь, встроить внутрь текста блок от профана (ср. «защита от дурака» в технике. -- И. Б., Е. Ю). У меня была такая идея. В духе манделыитамовских стихов. Ну, то есть я понимал, что это у него органично. А я хотел, может быть, не совсем органично. То есть у меня было чуть более рационально, чем нужно.
А наверно, это не нужно делать было Интервью, взятое Е. Ф. Югай в 2014 г. для доклада на конференции «Perspectives on Contemporary Legend»..
Однако в отличие от модели, о которой шла речь выше, -- назовем ее тактикой избегания -- существует и другая модель взаимодействия профессиональной поэзии с профанным читательским полем -- тактика освоения. Она предполагает, что даже если люди не понимают современной поэзии, это не значит, что они в принципе не смогут к ней приобщиться -- например, на каком-то ином, пусть даже невербальном уровне:
Соб.: А как ты относишься к чтению перед людьми, которые с большой вероятностью ничего не понимают?
Инф. 4: Толерантно. Ну как -- смотри, во-первых, всегда есть надежда на то, что форель пробьет лед. Однажды. <...> Вдруг. В какой- то момент у человека сатори к концу вечера, к концу твоего чтения вдруг: оп! Он не столько понял, сколько почувствовал, что во всем этом что-то такое есть.
И даже в случае полного непонимания сама по себе реакция «наивного» читателя может быть ценна для поэта -- именно как «непосредственный» отклик, не отягощенный профессионализмом или сложными взаимоотношениями внутри цеха:
Но постепенно как-то, значит, мне стало все более и более интересно читать людям, которые меня, может быть, меньше знают <...> Которые, может быть, даже вообще не очень сведущие в литературе. Обратиться к таким людям мне стало интересней, чем опять читать и коллегам, и тем более каким-то знатокам. [В кругу поэтов] отношения уже как будто бы сложились со многими людьми. И их реакция уже <... > во многом предсказуема. [Но] <... > каждый раз, когда я прихожу в какие-то университеты и школы, это всегда приятно мне, потому что сидят люди, которые... Во-первых, там молодые люди, конечно, не очень понимающие вообще, что это такое происходит.
Да. Что такое стихи -- не очень хорошо понимающие. С одной стороны. С другой стороны, они еще не знают, как относиться ко многим вещам. Поэтому они открыты. Да? И их реакция может быть непосредственнее [Инф. 2].
В этой тактике заметно смещение отношения к читателю от представления о нем как о потенциальном захватчике, который может разрушить самость автора своими запросами, до «благородного дикаря», открытого просвещению. Хотя даже при взаимном доброжелательном расположении друг к другу, поэт чувствует некоторую объективацию со стороны читателя:
Единственное, они, конечно, это всё -- писателей немножко воспринимают как существо несколько возвышенное. И его даже не запоминают, как его зовут. А мыслям его внимают, с этим я сталкивался.
Тебе же повторяют твои же мысли, но тебя не запоминают [Инф. 11].
Для поэта-эксперта, который занимается издательскими практиками и организацией литературных вечеров, возникает потребность уравновесить эти две тактики, чтобы обосновать выход других поэтов к аудитории:
Соб.: А это важно, чтобы поэта читал вот такой «чистый» читатель?
Инф. 7: Для поэзии важно, для поэта вообще неважно. Если поэт будет ориентироваться на читателя, поэзия превратится вот в какую- нибудь эстраду, да? В какой-нибудь песенный жанр. Это... да, ближе к песне. Для поэта это... не то что неважно: это не должно его волновать. Конечно, это важно. Он должен написать и уже думать, как эти стихи приблизить к читателю. Но не должен писать их, думая о том, как бы они стали ближе.
В этом высказывании, как и при тактике избегания, присутствует страх, что чрезмерный контакт с публикой разрушит самость поэта, его принадлежность к «высокой культуре», но читатель все же допускается к результатам работы автора-профессионала; более того, на писателе лежит ответственность за то, как приблизить стихи к читателю. Возможно, что переход от тактики избегания к тактике освоения происходит по мере взросления и изменения роли в группе, приобретения функции представлять современную литературу в разных институциях.
Как видно, тактика освоения тоже не предполагает от читателя понимания, какого поэт мог бы ждать от коллеги. Но она базируется на предпосылке, что для поэзии понимание слов необязательно, что контакт с читателем возможен на эмоции и проникновение в текст происходит посредством иных чувств, -- Инф. 4, например, называет это «обменом энергии». Таким образом, если при тактике избегания поэт оказывается, по сути, в эстетической изоляции, замкнутый на других поэтах-профессионалах, способных понять и оценить его тексты, то при тактике освоения выход из этой изоляции возможен если не через общую с читателем эстетику, не через вербальное понимание, то хотя бы на уровне чувств и эмоций.
Вообще вопрос понимания или непонимания поэзии -- один из ключевых в сообществе. Кто действительно понимает стихи -- читатель-профессионал или читатель-профан? Что именно он понимает, форму или содержание? Насколько совершенная форма может помогать или мешать пониманию содержания? Все эти вопросы так или иначе существуют в поэтическом сообществе, но обычно остаются без ответа:
Они [стихи] вообще будут непонятны. Чем лучше ты напишешь...
То есть все будут хлопать, всем будет нравиться. Но они будут непонятны. То есть все равно поэзия остается непонятной. По определению. Я так думаю. Да? Она же непонятна. Уж если мы не понимаем, что это такое, -- те, у кого более-менее получается, то что уж говорить о тех, кто ее читает? Хотя, может, они больше понимают. Тоже вопрос [Инф. 14] Интервью, взятое Е. Ф. Югай в 2014 г. для доклада на конференции «Perspectives on Contemporary Legend»..
Важно также заметить, что оба эти подхода -- и тактика избегания, и тактика освоения -- не предполагают коммуникации с читателем. В своих оценках ожидания реакции непрофессионалов наши респонденты обычно говорили, что ничего не ждут:
С об.: На ваш взгляд, что является проявлением читательской любви?
Инф. 10: Просто читать. Чтобы они читали. [Улыбается.]
Соб.: Даже если вы не в курсе, что он вас читает?
Инф. 10: Конечно. У меня нет необходимости в фидбэке (в обратной связи. -- Е. Ю., И. Б.).
Таким образом, в любом случае контакт с профаном в представлении поэтов -- это молчаливое и одностороннее взаимодействие, не ведущее к взаимному эстетическому или эмоциональному обогащению, тогда как от читате- ля-профессионала в качестве реакции на прочитанные (услышанные) тексты ждут именно коммуникации.
Но для наших молодых информантов (1990-х годов рояедения), похоже, такая полярность мира, в котором реальный читатель не совпадает с идеальным, размывается. В их случае мы сталкиваемся с новым вариантом взаимодействия с читателем -- это тактика принятия. Так, Инф. 8 рассказывает:
Инф. 8: Есть тема, когда если есть какой-то отклик, то это мотивирует. Но и обратных штук тоже хватало. <...> Или вот пару дней назад я каким-то образом набрел на сообщество «ВКонтакте», где было три ветки, где обсуждали, очень хорошо пропесочивали мое творчество. <...> Но тут я перечитал [это обсуждение] и даже получил какое-то удовольствие. Это такой опыт. Ну вот, тоже такой отклик. Причем чисто там люди на эмоциях.
Соб.: Нет желания избегать «не своего» читателя?
Инф. 8: Нет. Я бы на самом деле вживую даже с ними со всеми поговорил, просто я вообще редко где-то оставляю комментарии...
Автору интересен читатель, даже если он высказывается в духе «ох уж эта современная поэзия, вот у меня есть друг, вот он -- поэт». В случае неожиданного принятия читателем-профаном, несмотря на удивление, основной эмоцией будет радость, готовность принять такой читательский отклик:
Инф. 8: Давным-давно мне какой-то человек написал: спасибо, что очень понравилось творчество. Я зашел к этому человеку на страницу, у него там одни автоматы. Он сам там на аватарке с автоматом, собака какая-то. Очень любопытно. <...>
Соб. : Что ты почувствовал?
Инф. 8: Мне было прям очень здорово. Во-первых, непонятно, как он на меня попал. Если бы в его увлечениях было написано «поэзия», я бы не так удивился и, наверное, не так бы обрадовался.
Это не значит, что сейчас авторы не чувствуют зазора непонимания между современным поэтом и широким читателем. Так, Инф. 9, говорит о комментариях вроде «О, круто! Ты это сама написала?»:
Когда с людьми не этого [своего] круга общаешься, немножко возникает такая неловкость... Кринж, как сейчас говорят. Стыд, смешанный с неловкостью.
Но сейчас это непонимание принимается как данность и не вызывает защитной реакции. Более того, остается вера, что преодолевать этот зазор -- дело взаимное.
От читателя ожидается активное участие и, как следствие, за ним остается право выстраивать собственные иерархии:
Нет, чтобы не было совсем [контактов с читателями-профанами], не хочется -- я за то, чтобы люди читали стихи. <... > Просто все очень классно [в современной поэзии], и хочется, чтобы люди знали, что есть такое классное. Есть какие-то люди, которым могло бы понравиться, но они боятся туда идти, это ж нужно кучу всего перелопатить. Может быть, тебе все время подсовывают Чухонцева, а тебе понравится Галина Рымбу... Круто, если будет больше людей, которым интересно и которые готовы исследовать это поле, будет здорово [Инф. 9].
Подобное равенство с читателем отчасти сигнализирует о нечетком осознании границ сообщества, по крайней мере на отсутствие сакрализации этих границ, несмотря на однозначную (институциональную -- и через семинары, и через публикации) принадлежность наших собеседников к сообществу.
Стихи и жизнь
Наши материалы показывают, что сейчас в поэтическом сообществе столкнулись две поведенческие модели: холистическая и редукционистская. Первая, восходящая к представлениям романтизма и практикам поэтов Серебряного века, характеризуется целостным подходом к определению поэта, когда жизнь и тексты неразделимы, и свойственна поэтам 1970-х годов рождения и старше. Вторая, определяющая поэта только через его творчество, чаще встречается у информантов 1990-х годов рождения и младше.