Ю. П. Матвеев выделил три этапа существования среднедонской катакомбной культуры, разработал классификацию погребальных сооружений, а также основных категорий погребального инвентаря, в том числе и керамики - всего было выделено пять типов сосудов, в качестве наиболее характерных - были отмечены горшки стройных пропорций с высоким раструбовидным горлом, орнаментированные оттисками шнура, тесьмы и т. п. [13].
Анализ погребального обряда, типологическая классификация сосудов, а также другого погребального инвентаря Павловского курганного могильника с привлечением данных других погребений, известных к этому времени, позволил А. Т. Синюку также выделить и охарактеризовать три этапа развития среднедонской катакомбной культуры. Различия форм сосудов легли в основу выделения шести типов керамики, которые, в свою очередь, были разделены на подтипы на основании пропорциональных различий. По орнаментальным признакам керамическая серия была разделена на три орнаментальные группы. Помимо прочего, была установлена определенная закономерность в соотношении типов сосудов и орнаментальных групп [14].
Продолжением работ в этом направлении стала монография Т. Ю. Березуцкой «Среднедонская катакомбная культура и ее локальные варианты». Несмотря на то, что морфологическое изучение керамики не являлось самостоятельной целью работы, типология сосудов стала одним из критериев выделения Правобережного и Левобережного локальных вариантов на территории бытования памятников среднедонской катакомбной культуры [15].
Разработка типологии керамики погребений среднедонской катакомбной культуры по морфологическим признаком была одной из целью диссертационной работы Л. И. Маслиховой «Керамика погребений среднедонской катакомбной культуры как исторический источник» [16]. Результатом исследования стало выделение девяти разных отделов сосудов (при этом были заимствованы принципы группировки керамики С. Н. Братченко – отдел – группа – тип), далее была проведена корреляция отделов и групп сосудов с орнаментальными типами и выявлены их устойчивые сочетания [17]. Также было подтверждено существования двух локальных вариантов в рамках среднедонской катакомбной культуры на основе своеобразия керамических форм [18].
Одновременно с исследованиями доно-донецкой керамики шло изучение керамической традиции эпохи средней бронзы и в Поволжье. Особенно активизировалось оно с 80-х годов, когда появились специальные работы по керамике эпохи средней бронзы Волго-Уралья [19]. Одним из основных направлений этих разработок была попытка морфологической классификации керамического материала.
Опыт подобного исследования был предпринят А. В. Кияшко на основе нижнедонских памятников позднеямного-раннекатакомбного времени [20] Он провел многосторонний анализ керамики трех периодов культурного развития (позднеямного, раннекатакомбного и раннедонецкого), в котором учитывались ее технологические, морфологические характеристики, и особенность орнаментации. В результате он пришел к выводу, что эволюция ряда ее признаков происходила под влиянием, преимущественно, технологических новаций. Причину таких изменений он видит в распространении на раннекатакомбном этапе в степи северокавказского влияния, что приводит к изменениям автохтонной керамической традиции [21].
А. В. Кияшко была разработана типология степной керамики, в основу которой была положена форма верхней части тулова сосуда (венчик - шейка - плечико) – в качестве критерия выделения типов; и в отдельных случаях – пропорции сосуда, либо степень отогнутости шейки для разделения самих типов на варианты. Спонтанное появление большинства специализированных и локально обусловленных форм керамики, таких как курильницы, модели кибиток, миниатюрные культовые сосудики, а также донецкие кубки, маныческие реповидные и цилиндрошейные сосуды, восточноманыческие чугунки, ингульские чаши, батуринские амфоры, среднедонские раструбошейные и нижневолжские ребристые горшки и т. д. на развитых катакомбных этапах, а также серийный характер находок в погребениях и своеобразие архитектоники свидетельствуют, по мнению А. В. Кияшко, об их, преимущественно, культовой функции [22].
В 2001 г. С. Н. Братченко вновь возвращается к анализу памятников донецкой катакомбной культуры раннего этапа. В решении проблемы генезиса донецкой и других катакомбных культур автор исследования ведущее значение отводит форме керамики и ее орнаментации [23]. Керамические сосуды были разделены на три группы: 1 – ямные горшки, иногда с округлым дном, орнаментированные различного рода насечками, вдавлениями и т.п.; 2 – бесшейные и короткошейные сосуды, банки; 3 – короткошейные и высокошейные кубки. Характеризуя керамику второй группы, С. Н. Братченко отмечает, что ей наиболее присуща орнаментация, выполненная зубчатым и гребенчатым штампом, наколами и т.п. в виде горизонтальных и вертикальных линий, зигзагов, косоромбических композиций и т.п. К этой же группе были отнесены курильницы на ножках, орнаментированные аналогичным образом. В качестве параллелей подобной орнаментации С. Н. Братченко указывает орнамент раннеполтавкинской керамики, а также орнамент сосудов культур Урала и Южной Сибири [24]. В качестве специфичной черты третьей группы керамики выделяется орнаментация, выполненная тесьмой в форме спирально-концентрических кругов. Аналогичные приемы орнаментации отмечаются С. Н. Братченко в кавказских культурах, в культурах переднеазиатского круга, а также в орнаментации металлических изделий посткуроаракских культур [25]. В результате анализа керамической серии, а также других элементов погребального инвентаря С. Н. Братченко пришел к выводу, что донецкая и другие катакомбные культуры сложились на основе вариантов ямной культуры и синхронных групп Предкавказья, в их взаимодействии (как блок культур) и при контактах с посткуроаракскими образованиями, что отчасти и подтверждают антропологические исследования [26].
Такова, в общих чертах, степень изученности вопросов, связанных с рассмотрением морфологических характеристик сосудов катакомбной культурно-исторической общности.
Путятин, П. А. О гончарном искусстве в каменном веке / П. А. Путятин // Изв. Имерат. рус. географ. общ-ва. – С-Пб., 1884, т.XX, вып. 3. – С. 280-309; Спицин, А. А. Стоянка каменного века близ г. Балахны / А. А. Спицин, В. И. Каменский // Западное отделение русской и славянской археологии Императ. рус. географ. общ-ва.- С-Пб., 1905, т.VII. – Вып. 1. – С. 1-72.
Городцов, В. А. Русская доисторическая керамика / В. А. Городцов // Труды XI археологического съезда в Киеве.- Киев, 1901, т.1. – С. 577-672, 5 табл.
Городцов, В. А. Результаты археологических исследований в Изюмском уезде Харьковской губерни в 1901г. / В. А. Городцов // Труды XII А.С. – М., 1905. – С. 174-225; Городцов, В. А. Результаты археологических исследований в Бахмутском уезде Екатеринославской губерни в 1903г. / В. А. Городцов // Труды XIII А. С. – М., 1907, т.1. – С. 211-285.
Латынин, Б. А. Курганные погребения так называемого катакомбного типа / Б. А. Латынин // Тез. дисс. – Л, 1929.
Кривцова - Гракова, О. А. Генетическая связь ямной и катакомбной культур / О. А. Кривцова - Гракова // Труды ГИМ. – 1938, вып. XIII.
Попова, Т. Б. Племена катакомбной культуры / Т. Б. Попова // Труды ГИМ, вып. 24. – М., 1955. – 180с.
Братченко, С. Н. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы / С. Н. Братченко. – Киев, 1976. – C. 56.
Братченко, С. Н. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы / С. Н. Братченко. – Киев, 1976. – C. 23-29.
Братченко, С. Н. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы / С. Н. Братченко. – Киев, 1976. – C. 56-57.
Смирнов, А. М. Курганы и катакомбы эпохи бронзы на Северском Донце / А. М. Смирнов. – М., 1996. – 182с.
Матвеев, Ю. П. История населения среднедонской катакомбной культуры / Ю. П. Матвеев. – Автореф. канд. дисс.- Воронеж, 1982. – 24 с.; Синюк, А. Т. Курганы эпохи бронзы Среднего Дона (Павловский могильник) / А. Т. Синюк.–Воронеж, 1983. – 192 с.
Смирнов, А. М. Курганы и катакомбы эпохи бронзы на Северском Донце / А. М. Смирнов. – М., 1996. – С. 95-99.
Матвеев, Ю. П. История населения среднедонской катакомбной культуры / Ю. П. Матвеев. – Автореф. канд. дисс.- Воронеж, 1982. – С. 11-12.
Синюк, А.Т. Курганы эпохи бронзы Среднего Дона (Павловский могильник) / А. Т. Синюк.–Воронеж, 1983. – С. 109-116.
Березуцкая, Т. Ю. Среднедонская катакомбная культура и ее локальные варианты / Т.Ю. Березуцкая. – Воронеж, 2003. – 92 с.
Маслихова, Л. И. Керамика погребений среднедонской каткомбной культуры как исторический источник / Л. И. Маслихова. – М., 2006. – 18 с.
Маслихова, Л. И. Керамика погребений среднедонской каткомбной культуры как исторический источник / Л. И. Маслихова. – М., 2006. – C. 7-9.
Маслихова, Л. И. Керамика погребений среднедонской каткомбной культуры как исторический источник / Л. И. Маслихова. – М., 2006. – C.17.
Мочалов, О. Д. Керамика эпохи средней бронзы Волго-Уральской лесостепи и проблема формирования срубной культуры культуры / О. Д. Мочалов. – Автореф. канд. дисс.- Воронеж, 1997. – 20 с.
Кияшко, А. В. Ранний этап катакомбной культуры на Дону / А. В. Кияшко. – Автореф. канд. дис. – М., 1990. – С. 62-75, 83-85; Кияшко, А. В. Морфология и орнаментика керамики эпохи средней бронзы волго-донских степей / А. В. Кияшко // Нижневолжский археологический вестник. – Волгоград, 2001, вып. 4. – С. 25-43; Кияшко, А. В. Культурогенез на востоке катакомбного мира / А. В. Кияшко.– Волгоград, 2002.– C.126-139.
Кияшко, А. В. Морфология и орнаментика керамики эпохи средней бронзы волго-донских степей / А. В. Кияшко // Нижневолжский археологический вестник. – Волгоград, 2001, вып. 4. – С. 26.
Кияшко, А. В. Морфология и орнаментика керамики эпохи средней бронзы волго-донских степей / А. В. Кияшко // Нижневолжский археологический вестник. – Волгоград, 2001, вып. 4. – С. 29-31.
Братченко, С. Н. Донецька катакомбна культура раннього етапу / С. Н. Братченко. – Луганськ, 2001.– С. 72-73.
Братченко, С. Н. Донецька катакомбна культура раннього етапу / С. Н. Братченко. – Луганськ, 2001.– С. 56, 58, 73.
Братченко, С. Н. Донецька катакомбна культура раннього етапу / С. Н. Братченко. – Луганськ, 2001.– С. 59, 60, 73.
Братченко, С. Н. Донецька катакомбна культура раннього етапу / С. Н. Братченко. – Луганськ, 2001.– С. 71-74.
УДК 93/94
Военный учебно-научный центр Военно-воздушных сил «Военно-воздушная академия имени профессора Н.Е. Жуковского и Ю.А. Гагарина» (г.Воронеж), Кандидат политических наук, доцент, доцент кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин З.Ю. Надточий. Россия, г. Воронеж, тел. (473) 244-78-32; е-mail: zoya_nadtochiy@mail.ru
|
Military Training Research Center of the Air Force «Air Force Academy named after Professor N.E. Zhukovsky and Yu. Gagarin» (Voronezh), PhD in Political Science, Associate Professor, assistant professor of humanities and social and economic disciplines Z.Y. Nadtochii. Russia, Voronezh, tel. (473) 244-78-32; е-mail: zoya_nadtochiy@mail.ru
|
В статье показано, как родственные связи влияют на ход исторических событий, в чем сильные и слабые стороны семейственности, почему жизнь целых поколений зависит от представлений друг о друге родителей и детей. Во второй половине XIX в. царская семья стала символом репрезентации власти императора, в которой и императрице, и наследнику отводились одни из главных ролей. В работе рассматривается, как монархи использовали (или не использовали) свои собственные образы и образы своих близких в династической политике.
Ключевые слова: династия, наследник, император, царская семья, преемник власти, императорский дом.
Z. Y. Nadtochii
POLITICAL MISTAKE OF THE ROMANOV DYNASTY
The article shows how family ties influence the course of historical events, what the strengths and weaknesses of nepotism, why the life of generations depends on the perceptions of each other parents and children. In the second half of the XIX century. the royal family has become a symbol of the power of representation of the emperor, in which the Empress and the heir to set aside one of the main roles. This paper considers how monarchs have used (or not used), your own images and images of their loved ones in dynastic politics.
Key words: dynasty, the heir, the emperor, the royal family, authorities successor, the imperial house.
Самодержавная монархия является одновременно символом мощи и падения Российской империи. Это и одно из явлений общественной жизни, до сих пор составляющее нашу национальную гордость, поэтому в последнее время все чаще обращаются к истории имперской России не только профессионалы, но и политики, и общество в целом. Представления конца XIX – начала XX в., заявляющие об исключительности российского государства, и по сей день откликаются в массовом сознании.
Снова и снова мы возвращаемся к представлениям о собственной самобытности, которая не может быть подведена под мировые стандарты. Но империя рухнула, а имперское сознание осталось, чему способствовала, в том числе и деятельность державных венценосцев. В данной статье попытаемся обозначить проблему представлений царей о миссии династии, чтобы понять, насколько поведение самих Романовых способствовало краху государства.
Смерть старшего сына Александра II, Николая, в 1865 г. вывела императора из равновесия, разрушив его семейные ценности. Эта трагедия не смогла сплотить супругов, а лишь еще более отдалила их друг от друга; каждый из них замкнулся в своих переживаниях.
_________________
© Надточий З. Ю., 2016
В этот сложный период в жизни Александра II появилась Екатерина Михайловна Долгорукая. Император, которому было под пятьдесят, страстно влюбился в девушку, которой не было и двадцати [1, С. 21]. Их роман бурно развивался и к началу 1870-х гг. Александр II практически обзавелся второй семьей [2. С. 124-125].
Авторитет монархии падал, ибо личные желания императора возобладали над общественным имиджем. В результате во второй половине 1870-х гг. участие императорской фамилии в церемониалах сводится к минимуму. Царской семьей, которая проводила значительную часть времени во дворце Ливадия в Крыму, где можно было укрыться от столицы с ее обязанностями, попросту перестали интересоваться.
Супруга Александра II скончалась 22 мая 1880 г. Мария Александровна отошла в мир иной без свидетелей: никто из близких не присутствовал при ее кончине. В день ее смерти председатель комитета министров П. А. Валуев записал в дневнике: «До сего дня едва ли какая-либо венценосная жена умерла так бесшумно, так бессознательно и случайно, так одиноко» [3. С. 376]. Императрица, положив на алтарь семьи «свою мученическую жизнь» [4. С. 252], была последней ниточкой, которая удерживала царя от необдуманных решений.
К этому времени роман императора с Долгорукой ни для кого при дворе секретом не был. Человек, обязанный всегда непоколебимо стоять на охране традиций, преодолевать собственные прихоти во имя высших интересов династии и империи, обо всем позабыл. 6 июля 1880 г., через 45 дней после смерти императрицы, Александр II вступил в морганатический брак с княжной Е. М. Долгорукой, получившей в этот день титул светлости и имя княгини Юрьевской [3. С. 395-397].