Глава 2. Определение русской модели управления
Как нами уже отмечалось, предмет японских управленческих систем широко представлен в исследованиях самого разного толка. Такая проработанность стала ответом на удивление, которое вызывал у мира успех японских предприятий во второй половине XX в. Не только специалисты, но и обыватели стали свидетелями эффективности отдельно взятой национальной системы управления, полной социокультурного контекста и локальных специфик. Это заставило науки об управлении по-новому взглянуть на идею об универсальности научного менеджмента, бытовавшую в конце XIX в. - начале XX в., и несколько пересмотреть ее, сделав поправку на национальные особенности той или иной страны. Это стало точкой отправления для развития целой плеяды теорий о межнациональных коммуникациях в области лидерства и, в частности, заставило исследователей говорить о национальных системах управления (Речкин, 2009).
Что же касается примера российской управленческой практики, то в обращении к нему специалистов стоит отметить следующие тенденции. В первую очередь нужно сказать, что подавляющее количество исследований российских систем управления проводятся в рамках сравнительных анализов по методикам признанных теорий культурных измерений, такой, например, как теория Г.Хофстеде (Naumov, 2000;Наумов, Петровская, 2006;Bradley, 1999).Также стоит отметить похожие по характеру исследования в рамках проекта GLOBE (GlobalLeadershipandOrganizationalBehaviorEffectiveness), реализуемого в 62 странах, и канвой которому служит выявление характерных для данного региона представлений об эффективном лидерстве (Grachev, Bobina 2006). Отдельного внимания заслуживает обращение исследователей из Высшей Школы Экономики (Москва) Гуркова И.Б., Зеленовой О.И., Гольдберга А.С., Саидова З.Б. к опросам формата CRANET (CranfieldNetworkonComparativeHumanResourceManagement), проведенная апробация которых помогла определить архетипические черты российских систем управления персоналом (Гурков и др., 2009).
В исследованиях, посвященных российским управленческим практикам, прослеживается тенденция обращения к наиболее актуальному, но тем не менее обособленному с исторической точки зрения, периоду после распада СССР, к переходному состоянию экономики и сопряженных с этим процессов в работе компаний (BollingerD., 1994; Puffer, McCarthy2011).
Но при этом нельзя не отметить, что подобные подходы дают ограниченный угол виденья предмета. В ходе ознакомления с литературой нами лишний раз было отмечено, что результаты, получаемые при применении выше обозначенных методов, сами по себе не могут служить достаточным объяснением складывающейся в России картины, а лишь способны служить ее детализации. Наш опыт изучения японского примера заставляет и в случае с Россией обращаться к историческому, социокультурному анализу страны, нации и ее системы хозяйствования, чтобы иметь достаточную теоретическую базу для интерпретации результатов существующих исследований и проведения сравнительного анализа японской и русской систем управления.
§2.1 Историко-географический фактор в формировании русской модели управления
Модель менеджмента в России после развала Советского Союза принято было относить к командно-административному стилю управления, но на практике оказалось, что такой подход часто проигрывает новым рыночным акторам и иностранным компаниям, пришедшим на российское поле. В поисках оптимальных моделей управления организации выбирали самые разные пути. На сегодняшний день в России можно наблюдать огромное разнообразие в парадигмах управления организациями, нет унитарного подхода или стиля (Жданов, 2014, 48). Но какими бы ни были принципы и правила разных предприятий, мы исходим из того, что управленцам на местах приходится иметь дело с единым социокультурным материалом, и для него существуют стереотипные инструменты и практики, применение которых способно оказать определенные эффекты. С учетом этого мы и позволим себе оперировать понятием «русская модель управления».
Термин «русская модель управления» относительно молод: в одноименной книге от 2002 г. им оперирует кандидат экономических наук, доцент Ярославского государственного университета, Прохоров А.П. Пространное повествование книги, охватывающее глубинные пласты истории российского государства, и подкрепленное богатым практическим опытом автора, на наш взгляд, выстраивает ту самую теоретическую базу, что необходима для органичной интерпретации результатов различных исследований управленческой практики в России.
Так, Прохоров на протяжении всей работы апеллирует к «маятниковому» характеру системы управления в России. Под этим понимается чередование двух состояний системы: стабильного и аварийного. В первом случае поддерживается курс на сохранение существующего положения дел: нивелируются конкуренция, реформаторские начинания; другими словами, можно наблюдать определенный застой во всех сферах функционирования системы (государства, компании и т.п.). А во втором случае, напротив, хозяйственная жизнь переходит в аварийный режим, и тут уже можно наблюдать мобилизацию, обострение конкурентной борьбы за перераспределяемые ресурсы системы и ее, порой драматические, метаморфозы.
Сама возможность такого дуализма отмечалась другими исследователями и ранее (Ключевский, 1956, 313-314;Першин, 1961), и коренится она в географических, а еще точнее, в климатических условиях страны. Будучи представителями северной земледельческой культуры, русские за долгие века своей хозяйственной деятельности научились существовать в двух прямо противоположных по качеству режимах. Долгая зима не позволяла развернуть активной работы в полях и предполагала существование в неторопливом, не направленном на какие бы то ни было перемены ритме. В противоположность этому, короткий теплый период требовал от человека выполнения большого объема работ в сжатые сроки, напряжения сил и целенаправленного приложения энергии (Прохоров, 2002, 121;Милов, 2003).
С учетом этой двойственности характерные черты приобрели и все остальные сферы жизнедеятельности общества. Так, в своей работе «Два десятилетия изучения русского бизнеса и управления: перспективы институциональной теории» Паффер и МакКарти заключают, что своей слабой легитимностью формальные институты в современной русской бизнес-культуре обязаны процессам, запущенным приватизацией. И что слабость эта была благодатной почвой для культивации различных неформальных институциональных форм отношений. (Puffer, McCarthy, 2011, 22-23). Действительно, курс на переориентацию экономики в 80-х - начале 90-х гг. обострил многие проблемы в функциональной структуре государства. Препятствиями на пути рыночной экономики стали коррупция в системах исполнительной и судебной власти, слабые институты рынка ценных бумаг, незащищенность частной собственности. Все это - проявления низкой легитимности формальных институтов. Но приватизация стала лакмусовой бумажкой этого положения дел, но отнюдь не причиной.
Причину данного явления имеет смысл искать в дуализме русской системы управления, о которой мы говорили выше. Когда есть понимание, что система может перейти в прямо противоположный режим, у писанной буквы закона не может быть того же веса, что и там, где такого перехода не предусмотрено. Одни и те же действия могут оцениваться по-разному в зависимости от того, в стабильное или нестабильное время они совершаются (Прохоров, с.111). Отсюда и специфическое правосознание, когда важен не закон сам по себе, а «совесть» и «индивидуальный подход», ведь именно они на протяжении многих столетий были в сознании русского человека инструментами установления справедливости. При таком раскладе особо важная роль была за исполнителем закона и тем, как он этот закон трактует. В этом заложены и предпосылки к коррумпированности правовой сферы, к приобретению большего значения неформальными институтами и связями в бизнес-культуре России, которые в своем исследовании обнаруживают Паффер и МакКарти.
Подтверждение и развитие идеи о подобной специфике русского правосознания находят и с помощью других подходов, например, через лингвистический анализ русского языка в историческом контексте. Так, в своей работе «Русские: Стереотипы поведения, традиции, ментальность» кандидат филологических наук Сергеева А.В. пишет: «Принцип жизни в России «До Бога высоко, а до царя - далеко» отражает народное отношение к установленному порядку (государству, закону, правилам). Его смысл таков: бесполезно искать справедливость, на нее не стоит надеяться, поэтому «делай, что хочешь» (тут и барское самодурство, и крестьянская вороватость). В народе редко выражается восхищение прямолинейностью и законопослушанием человека» (Сергеева, 168).
Иностранные партнеры нередко отмечают короткий горизонт планирования русских бизнесменов. Опасения у них вызывают желание русских о получении немедленной и крупной прибыли, потеря интереса, если дело доходит до упорной и долговременной работы (там же, 273). Но все это является логичным последствием существования русских в системе, в любой момент способной перекинуться в противоположный режим функционирования. Ощущение зыбкости конъюнктуры делает людей, с одной стороны, сдержанными в формировании долгосрочных планов - лучше «семь раз отмерить», а с другой, стремительными при возникновении возможности получить что-то - «куй железо, пока горячо». Все это свидетельствует о том, какое глубокое влияние на русский менталитет было оказано существованием в так называемой «маятниковой системе управления», корнями уходящей в природно-географические условия жизнедеятельности.
§2.2 Особенности управления человеческими ресурсами в контексте русской модели управления
Присвоение прибавочного продукта при укреплении власти единого Московского государства осуществлялось через полюдье, когда князь со своей дружиной объезжал владения с целями утверждения властных прав на них и сбора дохода. Это явление считается характерным для начального этапа и периода укрепления феодального строя общества (Полюдье…, 2009). Оптимальным этот способ оказался в силу обширной территории и разнообразия подвластных народностей, отличавшихся по своим социальным характеристикам. Для преодоления местного сопротивления самым эффективным было прямое заявление силы правителя и угрозы ее применения в случае неповиновения. Такая практика на территории России привела к двум существенным последствиям в процессе выстраивания государства и общества. Во-первых, происходила централизация управления армией и государственным аппаратом: князь лично участвовал в сборе дани, культивируя институт самодержавия, а с дружиной, которая постоянно находилась при нем, складывались отношения не вассалитета, а подданства (Прохоров, 2002, 62). Но в то же время, на местах сохранялась относительная свобода в том, каким образом будет осуществляться накопление прибавочного продукта: подданные князя вольны были продолжать культивировать привычные им уклады во главе с местными лидерами. Это привело к формированию системы, которую эксперты сравнивают с виноградной гроздью. Власть по жесткой вертикали распределяется сверху-вниз, но при этом на определенном этапе передается в замкнутые кластеры, с четко выраженными закрытыми ячейками (Краснова, 27 (цит. по Прохоров, 2002, 70)). Таким образом, можно говорить, что делегирование полномочий в случае с русским способом управления наблюдается на уровне кластерной единицы. В определенном смысле, минимальной автономной единицей был не индивидуум, но некая социальная ячейка, занятая совместной деятельностью. Отсюда и коллективистские признаки в социальных отношениях среди русских (Abe,Iwasaki, 2010, 5).
Подтверждение преемственности кластерного распределения и в современной управленческой практике можно проследить в результатах уже упомянутого нами ранее исследования специалистов из Высшей школы экономики (Москва) Гуркова И.Б., Зеленовой О.И., Гольдберга А.С. и Саидова З.Б., которое они провели, анализируя данные апробации опросов формата CRANET (CranfieldNetworkonComparativeHumanResourceManagement) в Российской Федерации. Эти опросы проводятся на ежегодной основе среди руководителей кадровых служб и организаций с 1989 г. Начавшись с участия представителей из 5 европейских странах, сейчас они охватывают 7916 компаний в 32 странах мира - 26 стран Европы и 8 других стран, включающих США. Эмпирическая часть исследования в России проводилась в 2007-2008 гг.
В результате исследования были выведены архетипические черты управления человеческими ресурсами в России. Одной из ключевых черт была выделена значительная роль линейного руководства при решении самых разнообразных кадровых вопросов: зарплат и премий, набора и отбора, обучения и развития, трудовых отношений и работы с профсоюзами, сокращение и увеличение численности персонала. В качестве причин этого исследователи называют низкий абсолютный уровень оплаты труда и общий дефицит средств на оплату труда в большинстве опрошенных компаний. Вопреки тому, что такой дефицит признается искусственным явлением, он, однако, соответствует стереотипу, существующему в странах с развивающимся капитализмом о том, что «выплаченная зарплата - это потерянная прибыль». При таком раскладе ключевым моментом является распределение средств, выделяемых на оплату труда персонала. Обладая этим рычагом, можно привлекать и удерживать наиболее ценные кадры и стимулировать прочих, поэтому линейное руководство стремится лично держать руку на этом рычаге (Гуркови др., 2009, 142).
Опросы CRANET также предполагают выявление уровня внедрения формальных систем оценивания персонала. Для российских компаний проценты распределились следующим образом: оценка менеджеров проходит среди 38% опрошенных фирм, специалистов - 43%, служащих - 21% и рабочих - 40%. Средняя отметка, таким образом, расположена на уровне 35,5% - это самый низкий показатель, среди всех 32 стран, включенных в оригинальное исследование CRANET (там же, 145). Это говорит о том, что в случае необходимости, работнику сложнее апеллировать к результатам оценочных инструментов, и это дает линейному руководству еще большее пространство для маневра в управлении человеческими ресурсами. Сами исследователи замечают: «…построение российской кадровой системы даже в относительно благополучные времена было как будто нарочно «заточено» под кризис» (там же, 148).