Материал: Пронина

⁸ Зачем он нужен, этот Ленин? // Российские вести. 1997. 17 июня.

101

идею рабочую. Поступательное развитие рационалистической па­радигмы мышления вело к тому, что все более существенное мес­то в убеждающем тексте занимал подробный анализ реальных об­стоятельств дела. Логическая строгость рассуждений автора стала самым сильным средством воздействия на читателя. Но и на этом пути были свои ловушки.

Наука выделяет два непременных качества в любом рассуж­дении: правильность и истинность. Первое означает соответствие законам и правилам формальной логики. Второе — реальной дей­ствительности. «Рассуждение может быть правильным, — пишет крупный современный математик и логик Алонзо Черч, — не­смотря на то, что утверждения, из которых оно построено, лож­ны»⁹. Логическая правильность рабочей идеи может создавать ил­люзию истины и в восприятии читателя, и в замысле автора. Бо­лее того, автор может сознательно подставлять в логически пра­вильные рассуждения лукавые цифры и факты. К примеру, под деловой рубрикой «На контроле — качество молока» публикуется статья «Вот где резервы»¹⁰. Автор подает вопиющие факты разва­ла сельскохозяйственного производства: «на фермах нет ветери-нарно-санитарного порядка»; «кормят коров по одному разу и то­лько соломой»; «доярки прогуливают»; «работники молочного за­вода умело пользуются тем, что в хозяйствах не точно определя­ется жир», — как резервы (?!) повышения качества продуктов жи­вотноводства. Выстраивается логически безукоризненная цепочка суждений, что стоит только устранить эти нелепости, как молоко сразу станет намного лучше. Но чем неопровержимее доказатель­ство по форме, тем дальше мысль, по сути, уходит от истинных причин провального положения дел. И если не зацикливаться на манипулятивной пропаганде, которая, как всякая ложь, амораль­на и даже подсудна, становится ясно, что логическая стройность рассуждений — это квинтэссенция журналистского мастерства и особо коварная ловушка для лучших умов журналистики. Заворо­женный правильностью собственной мысли публицист в упор не видит, насколько противоречивы, подчас абсурдны и, наконец, антиномичны реальные проблемы и события жизни. Он уверен­но, с интеллектуальным изяществом все подводит под готовый ответ. Но это может обернуться не просто пропагандистским провалом, а глубоким творческим кризисом.

Со времен изобретения книгопечатания Иоганном Гутенбер­гом (1399—1468) восприятие убеждающего текста стало процес­сом массовым и публичным в самых существенным моментах.

⁹ Черч А. Введение в математическую логику. М., 1960. Т. 1. С. 15.

¹⁰ Коммуна (Воронеж). 1986. 4 мая.

102

Люди в большинстве получают общественно значимую информа­цию широковещательно, то есть централизованно и публично. Поэтому даже в кругу лиц доверенных и близких обсуждаются, в сущности, общественные события. Это еще не толпа, но уже аудитория, поведение которой можно в значительной степени спрогнозировать и направить. И не без оснований в потоке со­знания писателя-авангардиста Джеймса Джойса как перефраз апостольского поучения «довлеет дневи злоба его» (Матф. 6, 34) выкристаллизовался афоризм: «Довлеет дневи газета его» (1922). Но в том, что касается непосредственного окружения, житейских дел и личных интересов, человек все-таки опыту доверяет боль­ше, чем пропаганде. И если публицистические установки расхо­дятся с постоянной практикой людей, журналистские тексты их не убеждают. Тогда журналистика — сама по себе, а аудитория — сама по себе. В сущности, это коммуникативное выражение об­щего духовного кризиса: «идеология — отдельно, а люди — от­дельно». Для классного журналиста это субъективно болезненное состояние. Его профессиональное самолюбие не может терпеть, что убеждающий текст — отдельно, а убежденное поведение — отдельно, и гонится за самыми точными аргументами, самыми однозначными формулировками. Но жизнь не слушается, и луч­шие перья редакций уходят в филигранную логику, словно пра­ведники в монастырь.

В статье под характерным названием «Журналистский текст до и после 1985 года» современный исследователь подробно рас­сматривает логическую структуру корреспонденции Анатолия Аграновского «Инициатива сбоку»¹¹, определяя систему аргумен­тации материала, поводом для создания которого послужила реальная жизненная ситуация:

«...Два ходока с Кубани отправились в Сибирь за лесом. Там действительно увидели никому не нужные, бесхозные срубленные деревья, которые к тому же еще предстояло уничтожить. Они были готовы их купить, хозяева — продать, но оказалось, не тут-то было. Никто из них не был вправе распоряжаться "госу­дарственным добром". В чем здесь Аграновский видит проблему? В положении "собаки на сене" руководители оказались не по причине своей личной вредности. Они действовали строго в соответствии с законом (разумеется, негласным), поощряющим только инициативу сверху. Но хорош ли закон, порождающий бесхозяйственность? Ведь это недопустимо, утверждает автор, чтобы, по какой бы то ни было причине, пропадало ценное сы-

ч Аграновский Л. Избранное. М., 1987. Т. 1. С. 235-251.

103

рье. И любая полезная инициатива: снизу ли, сбоку ли, должна иметь право на жизнь.

Какие же при этом выдвигались аргументы? Во-первых, так называемые ходоки пришли не сами по себе, а имели соответст­вующее разрешение партийных и советских органов. Во-вторых, старались не для себя, то есть не собственный дом хотели по­строить... Далее. Государству продавать лес просто выгодно. Толь­ко на его сжигание расходуется в год 250 тысяч рублей. А ведь из этого леса можно построить детские сады, жилые дома и т.д. И вообще, пишет автор, пора людям, которым вверена судьба ве­ликих строек, иметь право самим решать, где и на что строить дом. Ну и, наконец, свою мысль о том, что нужно поддерживать народную инициативу, Аграновский подтверждает цитатой из ра­боты Ленина «Великий почин» — Советская власть есть, по Ле­нину, «наиболее полное, наиболее последовательное осуществле­ние демократии, то есть невиданный размах инициативы народа». Разговор, по сути, завершен. Бессмысленно оспаривать высказан­ные суждения. Вряд ли кто рискнет утверждать, что лучше сжи­гать, чем строить. Таким образом, идея, выдвинутая автором, до­казана, как теорема. Нестереотипность суждений подкрепляется доказательствами, имеющими бесспорную ценность в обществе на том этапе его развития: то есть автор смог обосновать предло­женное решение (продать лес ходокам и вообще практиковать свободную продажу) как единственно верное, только приводя свои суждения-доказательства в соответствие с общественными нормами. Здесь и ссылка на авторитеты, и отождествление своей точки зрения с социально-политическими и нравственными уста­новками, это и апелляция к культурологическому образу»¹².

Характерно, что этот образец убеждающего текста оказался одновременно и очень эффективным, и совершенно безрезуль­татным. Эффективным потому, что корреспонденция «Инициа­тива сбоку» вызвала заметную реакцию общественного мнения. В многочисленных письмах в редакцию читатели безусловно под­держивали позицию журналиста, приводили аналогичные приме­ры бесхозяйственности, требовали принятия административных мер. Новый поворот в оценке этой острой проблемы широко ис­пользовался в других газетах, центральных и местных. Заголовок «Инициатива сбоку» стал расхожим выражением, наряду с други­ми афоризмами времен развитого социализма. Корреспонденцию обсудили в хозяйственных инстанциях и сообщили о неких «при­нятых мерах». Но все безрезультатно, потому что сжигание бес-

¹² Невзорова Т. Журналистский текст до и после 1985 года // Тенденции раз­вития массовых информационных процессов. М., 1991. С. 20—21.

104

хозной древесины продолжалось и достигло гигантских размеров при заполнении водохранилища очередной супервеликой гидро­станции на Ангаре.

Несмотря на новый поворот темы и филигранность аргумен­тации, текст А. Аграновского остался всего лишь напоминанием идеологических догм, давно уже существовавших независимо от жизни. (Советский человек — хозяин великих строек, он заботит­ся об общественном, а не личном благосостоянии, о нем же са­мом заботится государство, хотя нерадивые руководители неболь­ших подразделений тормозят этот процесс, мешают всеобщему благу.) После 1985 г., когда социальные установки поменялись, ни один из предъявленных аргументов уже не был убедительным. Какая разница, «завизированные» были у ходоков прошения или нет, себе они хотели построить дом или совхозу, бесплатно сжи­гают лес или тратят на это 250 тысяч рублей? И уж совершенно все равно, что сказал бы по этому поводу Ленин. Абсурдна ситуа­ция сама по себе: сжигают то, что можно продать. Но Агранов­ский как раз и не мог утверждать: «Это хорошо, потому что хоро­шо, а это плохо, потому что плохо», — он должен был доказы­вать, почему именно это хорошо или плохо. Для того и потребо­вались ему ссылки на авторитеты, отождествление своей точки зрения с официальными догмами, апелляция к культурологиче­ским образам. Имеющиеся в сознании людей стереотипы, что на­зывается, работали на журналиста, помогая ему убедить в своей правоте читателя или оппонента. И он смог обосновать предлага­емое решение, только приведя свои суждения-доказательства в соответствие с принятыми нормами.

Очевидно, что это процесс психологически ущербный, грозя­щий перерождением творческой личности. И для поклонни-ков таланта Анатолия Аграновского стало горьким переживанием, что замечательный мастер логической комбинаторики предоставил свое перо в услужение лично высокому должностному лицу, на­писал за Л.И. Брежнева «Возрождение», одну из тех трех бро­шюр, за которые Генсеку КПСС была потом верноподданически присуждена Ленинская премия по литературе. В личностном пла­не это, может быть, самая грустная страница в истории советской журналистики.

А в плане социальном это знаменовало всеобщую пропаган­дистскую катастрофу. Анатолий Аграновский довел свою методи­ку до такой простоты совершенства, что ею мог воспользоваться чуть ли не любой, чтобы доказать чуть ли не любую идею. В за­стойный период социализма пропаганда стала формой самоубаю­кивания. Идеологи упивались марксистской выверенностью сво­их логических построений. Журналистика работала сама по себе,

105

1

а политический опыт масс складывался сам по себе. Ни газеты с многомиллионными тиражами, ни монопольное телевидение, ни поток массовой литературы не могли ничего противопоставить диссидентскому самиздату и народному анекдоту. Советское го­сударство рухнуло сначала идеологически, а потом и всемир­но-исторически, завалив своими обломками пути духовного воз­рождения России. Под влиянием остаточных страхов социалисти­ческого прошлого даже в Конституцию РФ (1993) было внесено беспрецедентное для мирового законотворчества положение: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве госу­дарственной или обязательной»¹³.

Как дополнение уместен ретроспективный взгляд на приве­денный анализ корреспонденции «Инициатива сбоку». Что в ней может взволновать читателя по прошествии лет, после смены эпох? Факт бессмысленного расточительства? Строгость доказа­тельств? Идеалы социализма? И то, и другое, и третье, да и все остальное, что еще есть в корреспонденции, сливается в симво­лическом словосочетании «Инициатива сбоку», которое предста-

I ет, таким образом, концентрированным выражением смысла пуб-

ликации. Сверхзадача текста в том и состояла, чтобы специфиче­ское содержание данного образного выражения стало массовым убеждением. Это — типологическая единица убеждающего воз­действия, роль которой в рационалистической парадигме мышле­ния аналогична функциям мифемы в магическом сознании. Этот типологический феномен привлекал внимание самых разных ис­следователей. Его определяли и как «символ», и как «штамп», и как «концепт», и как «стереотип», и как «императив». Для каждо­го подхода находились свои основания и доказательства, но все­гда оставалось нечто и сверх того. И здесь важны свидетельства самих журналистов, которые пытались рационалистически, путем

I своеобразной интроспекции, осмыслить собственные творческие

приемы. На этот счет есть интересный пример. «Идеалы необхо­димо проверить фактами, свести к фактам, — размышлял в са­мом начале своей журналистской деятельности В.И. Ленин, — если не свести таким образом идеалы к фактам, то эти идеалы останутся невинными пожеланиями, без всяких шансов на при­нятие их массой и, следовательно, на их осуществление». Для этого журналиста главным был вопрос о «построении этих идеа­лов и осуществлении их»¹⁴. Однако и для журналистов, которые вовсе не стремятся к манипуляции, ключевым приемом остается