Материал: Пронина

«В практике должен доказать человек истинность, т.е. дейст­вительность и мощь, посюсторонность своего мышления», — го­ворил Карл Маркс². Но в данном случае практика подтверждала «действительность и мощь» мышления, которое трудно назвать

² Маркс К., Энгельс Ф. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 1.

44

«посюсторонним», оно было магическим по определению. Но как могла стать основой практических достижений первобытного че­ловека его внутренняя убежденность в том, что он сам при помо­щи магических заклинаний и обрядов может принудить судьбу и природные силы измениться в желаемом направлении? «Дело в том, — поясняет Дж. Фрэзер, — что ошибку здесь было далеко не так просто обнаружить, неудача ни в коем разе не была очевид­ной, потому что во многих случаях — возможно даже в большин­стве их — желаемое событие по истечении какого-то времени по­сле совершения обряда, направленного на то, чтобы его вызвать, действительно наступало»³. Это бесспорно. Но это еще не все.

Первобытную жизнь вообще следовало бы рассматривать как чрезвычайную практику человека, потому что субъектом вы­живания тогда могла быть только община, хотя субъектом «дейст­вительного» мышления оставался индивид. Человек должен был психически адаптироваться прежде всего к общинной форме вы­живания: проникнуться надындивидуальными эмоциями, вчуст-воваться в эмпатически (на бессознательном уровне) передающу­юся традицию, пропитаться паттернами коллективного поведения й т.д. Магия привносила в этот процесс логику, хотя и весьма специфическую, и сакральный (высший, священный) смысл. Ма­гическое мышление превращало в своего рода сообщающиеся со­суды индивидуальное самосознание и коллективное бессозна­тельное, личную ответственность и общинное поведение. Так, общее мнение, будучи высказано, могло враз превратиться в свя­щенную заповедь. Но и личный апломб индивида мог вызвать всеобщую покорность. Так, во искупление общего прегрешения могли принести в жертву безвинного соплеменника. Но и за лю­бого своего члена община несла абсолютную ответственность по принципу круговой поруки, обычаю кровной мести и т.п. Поэто­му любое общение оборачивалось массовой коммуникацией, а массовая коммуникация могла приходить к индивиду как «внут­ренний голос». Некоторые исследователи считают даже, что, к примеру, у античного грека было «двухпалатное сознание». Ана­лиз «Илиады» Гомера показывает, что буквально ни один значи­мый по своим последствиям поступок не был личным волеизъяв­лением героя, а был подсказан, нашептан, приказан Афиной, Афродитой, Аполлоном или каким другим богом, который чуть ли не стоял за спиной человека⁴. Главные побуждения восприни­мались античными греками как внешние, вынужденные, не свои.

³ Фрэзер Дж. Золотая ветвь. С. 63.

⁴ См.: Ауэрбах А. Мимесис. М., 1967.

45

Сознание как бы разделялось на две половины, и хозяева у них были разные. Современная клиника тоже знает психические со­стояния, когда в сознании человека раздаются посторонние голо­са, убеждающие, поощряющие, приказывающие... Такое квали­фицируется специалистами как «бред воздействия», «диссоциация личности», а самим индивидом переживается как «захваченность чуждыми желаниями и целями». Но сами по себе факты патоло­гии только подтверждают, что в психике сохраняются архаиче­ские механизмы регуляции внутриличностного диалога, которые, придавая объективный, принудительный статус побуждениям, в норме обеспечивают выбор в условиях множественности мотивов и неопределенности ситуации, а также облегчают принятие кол­лективных целей как своих и восприятие собственных интенций как внешних требований.

Эти глубинные механизмы были суперактивны, ибо то, что требовалось общине от индивида, было для всех даже важнее са­мого индивида. Голос массового сознания во внутриличностном диалоге был непререкаем, как голос бога. Характерно, что в фун­даментальной для античной культуры поэме Гесиода «Труды и дни» так и говорится: «Молва — это сам бог». Естественно, и коммуникативный стиль был соответствующий. Жесты и фразы несли не столько интеллектуальный, сколько ритуальный, в сущ­ности, смысл, транслировали и ретранслировали не умозаключе­ния, а состояния психики, прямо и непосредственно. Интенсив­ность воздействия и острота переживания приближались к преде­льным. Взаимопонимание и взаимосогласование действий индей­цев в процессе охоты на бизонов или рыбной ловли в пору пути­ны лосося наводили белых этнографов на мысли о телепатии. Но самое потрясающее, что несколько разных исследователей в раз­ных первобытных общинах зафиксировали один и тот же фено­мен буквально самоубийственных последствий магического мыш­ления. Суть вот в чем. В эпоху географических открытий евро­пейцы столкнулись с племенами, которые утверждали, что связа­ны кровным родством с каким-либо животным (иногда растени­ем), которое называли своим тотемом (на яз. оджибве ототем — его род). «Мы — попугаи а-ра-рТ»", — говорили о себе, к примеру, индейцы из племени, чьим тотемом была эта небольшая птица. Как архаическая форма религии тотемизм освящался сакральным запретом (табу) убивать и поедать тотемическое животное. Но было также особо предусмотрено периодически повторяемое ри­туальное убийство и поедание тотема, которое как бы причащало членов племени к прародителю, показывая в то же время, что это, так сказать, не отрава. Случаев сознательного нарушения

46

табу не описано. Но иногда это происходило случайно. Человек нарушал табу по собственной беспечности или коварству сотра­пезников. Так вот, пока он оставался в неведении, чье мясо съел, с ним ничего не происходило. Но когда он об этом узнавал, то вскоре заболевал и умирал, не находя сил сопротивляться болезни...

Однако устрашающие эффекты здесь отнюдь не самое ин­тересное. Первобытность — это действительно жизнь-на-гра-ни-смерти. Но конкретный первобытный человек жил в радост­ном предощущении победы над грозящей ему насильственной смертью. Он и в самом деле вместе с соплеменниками был силь­нее любого зверя в округе, а в границах общинного стойбища во­обще был практически неуязвим. И особого типа коммуникация нагнетала в нем чувство братской общности, защищенности, лич­ной значимости и могущества, доводя обыденное самоощущение до эйфории, до экстатической готовности к немедленному само­пожертвованию. В сущности, это — психологический рай на зем­ле. И не так уж безосновательно Овидий называл доисторическое существование «золотым веком» человечества. Подобное миро­ощущение до сих пор остается массовой мечтой, о чем говорят и народные поговорки типа: «Силен медведь, да на его шкуре люди спят», «На миру и смерть красна», — и лозунги политпоэтов вро­де: «А если в партию сгрудились малые, сдайся, враг, замри и ляг. Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий ку­лак» (В. Маяковский).

В чем, однако же, состоят глубинные особенности данного типа психики? И в чем специфика данной парадигмы мышления? Первые исследователи первобытного мышления Фрэзер и Тайлор полагали, что основой таких характерных черт первобыт­ной культуры, как тотем и табу, является одушевление природы. «Первобытная философия, приписывавшая личную жизнь приро­де вообще, и тирания слова над человеческим умом — два двига­теля мифологического развития»⁵. Это положение заслуживает самого внимательного рассмотрения. Но обычно применяемое в религиоведении понятие «анимизм» (от лат. anima — дух, душа), согласно которому конкретные природные объекты и особи ин-; дивидуально обладают активной, независимой от телесной обо-^#; лочки душой, в данном случае не совсем подходит. Потому что ".' прежде «анимизма» был «аниматизм» (от лат. animatus — одушев­ленный), то есть особое состояние веры во всеобъемлющую без­личную одушевленность природы, соединяющую всё и вся в еди-

5 Тайлор э. Первобытная культура. М., 1991. С. 141.

47

ную мировую душу. Термин был предложен в 1900 г. английским ученым Р. Мареттом. Позднейшие этнографические исследова­ния малочисленных народов Крайнего Севера выявили, что ани-матизм как вера в одушевленность всей природы в практическом мышлении выражается, к примеру, в том, что всем предметам природы приписывается такая же жизнь, как у человека, что под­мечается сходство отдельных предметов с отдельными частями человеческого тела, что предметы наделяются как бы двойной природой, в связи с чем могут менять свою сущность, переходить друг в друга⁶.

На стадии аниматизма физическое и психическое как бы не разделяется. Всё и вся — это одновременно и реалии внешнего мира, и проявления единой одушевленности природы, пере­живаемые как движения собственной души. Л. Леви-Брюль на­зывал спонтанное переливание смыслов и состояний в этом едином психофизическом пространстве «сопричастностью» или «партидипацией». Переживание всеобщей сопричастности по­рождает ощущение того, что предметы способны передавать свои свойства другим предметам непосредственно, путем соприкосно­вения, уподобления и т.д. Так, индеец-гуичол, «который надевает на голову перья орла, имеет целью не только украсить себя, и это не главным образом. Он помышляет о том, чтобы при помощи этих перьев приобщиться к зоркости, прозорливости, силе и мудрости птицы. Сопричастие, лежащее в основе коллективного представления, заставляет его действовать таким образом»⁷.

Собственно, все виды магии и волшебства являются выраже­нием данного уровня мышления. Дж. Фрэзер, к примеру, разде­лял два типа магии: имитативную и контагиозную. В основе пер­вой — имитация и вообще принцип сходства. (Подобное произ­водит подобное, поэтому, поражая наскальный рисунок оленя во время обряда, можно обеспечить удачу на охоте.) Вторая — ста­вит во главу угла контакт и вообще принцип смежности. (У со­прикасающихся предметов значение и роль в жизни совпадают, поэтому не следует выбрасывать остриженные волосы: птицы вплетут их в гнезда, и заплетутся мысли.) При этом сам Дж. Фрэ­зер считал, что и магия подобия, и магия контакта были не аб­сурдом, а всего лишь «неправильным применением фундамен­тальных (исходных и истинных) законов мышления: а именно ас­социации идей по сходству и ассоциации идей по смежности в

« См.: Богораз-Тан В. Чукчи. Л., 1939. Ч. 2. С. 1-4. ⁷ Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. С. 244.

48

пространстве и времени» . Но несколько позже психоаналитиче­ская практика Зигмунда Фрейда (1859—1939) показала, что не слу­чайно в сновидении воедино сгущается множество идей, а чувство, вызываемое одним предметом, неупорядоченно смещается на дру­гой, смежный, подчас не относящийся к делу. Это проявляют себя механизмы неосознаваемой работы психики, которые первооткры­ватель «бессознательного» так и назвал: «сгущение» и «смеще­ние»⁹. Еще лет десять спустя другой гигант психоанализа Карл-Гу­став Юнг (1875—1961) распознал в психике человека «архетипы коллективного бессознательного», которые не вырабатываются людьми лично, а приходят через неосознаваемый коллективный опыт или передаются генетически и служат источником общечело­веческой символики, в том числе мифов и сновидений¹⁰.

Архетип — это отнюдь не единичный наглядный образ, а своего рода типовая схема, по которой разрозненные впечатления сводятся к универсальному представлению, переживаются и оце­ниваются. Как считают некоторые психологи, архетип, будучи феноменом общечеловеческого коллективного бессознательного, един у всех людей «всех времен и народов» и самим человеком не осознается, а его структуру следует представлять как простейшую геометрическую фигуру — квадрат, круг, треугольник и т.д., кото­рая в массовом сознании ассоциируется с фундаментальными, магическими, в сущности, категориями: добро—зло, мир—война, приобщенность—одиночество и т.п.

Однако можно предположить, что архетип все-таки доступен воображению художника и его иногда удается запечатлеть. Таков ркдевр К. Малевича «Черный квадрат» (Государственная Третья­ковская галерея). Замысел, композиция, цветовое решение эле­ментарно просты, а зрители испытывают эстетическое потрясе­ние. Одни — потому что ничего не могут взять в толк; другие — цотому что ощущают объясненность своей собственной жизни; $ретьи — потому что на этом черном квадратном экране могут Прокручивать, как кино, бесконечные сюжеты и толкования. |Добро не побеждает зло, — размышлял в 1985 году экскурсовод УиКартины К. Малевича, — просто стало окончательно ясно, что 'Щщъ во зле — невозможно...» Наверное, будут еще и другие тол-1&рвания, когда придут иные времена. Ведь черный квадрат — не­проницаемая симметрия, исключающая динамическое развитие фигуры, абсолютная статика. Это даже не смерть, которая есть 1$е-таки переход, хотя бы в мир иной. Это мертвенность, окаме-

фрэзер Дж. Указ. соч. С. 54.

См.: Фрейд 3. Толкование сновидений. М., 1997.

> См.: Jung K.-G. Wandlungen und Simbole des Libido. W., 1912.

49

нелость жизни, невозможность развития и роста, бесперспектив­ность и бессмысленность. К. Малевичу он открылся в благопо­лучном 1913 г. в благополучной России, словно предречение гря­дущей мировой войны и революции, на пороге событий, психи­ческое интегрирование которых — функция данного архетипа.

Сам К.-Г. Юнг блестяще использовал категорию архетипа при анализе модерн-мифа о «летающих тарелках», который само­организовался в конце 50-х годов под влиянием массовых страхов ожидания гибельной атомной войны. Психолог, естественно, не собирался получить окончательный ответ относительно физиче­ского существования НЛО. Но в зримой форме «летающих таре­лок» он установил совпадение с «мандалой» (горизонтальный овал) — архетипом блага, примирения, общей удовлетворенности. Это дало возможность говорить об огромном значении для обще­ственного настроения всеобщей надежды, что люди во Вселенной не одни, что благополучное решение земных проблем придет из космоса, что братья по разуму добры и благожелательны... Меха­низм зарождения мифа как способа самоорганизации коллектив­ной психики тем самым был вскрыт¹¹. И тот факт, что позднее не без влияния массовой детективно-фантастической литературы и кино отношение к «пришельцам» и «терминаторам» у многих пе­ременилось, только уточняет психологическую картину, так как теперь уже мало кто видит «летающую тарелку», хотя не ослабе­вает поток сообщений о появлении НЛО самых причудливых