Материал: Штомпка - Социальные процессы

2. Процессы, которые невозможно распознать, воспринять как положительные или отрицательные, установить, желательны они или не желательны. Следуя опять-таки мертоновскому указанию, будем называть их «латентными» («скрытыми»). В них изменения и их результаты возникают неожиданно и в зависимости от об­стоятельств приветствуются либо нет. Например, большинство людей долго не осознавало, что индустриализация наносит ущерб окружающей среде. Так называемое экологическое сознание — феномен относительно недавний.

3. Люди могут распознать процесс, воспринять его течение и надеяться на то, что он даст определенный эффект, и все-таки полностью ошибиться в своих ожиданиях. Процесс течет вопре-40

ки их расчетам и приводит к иным, а порой прямо противопо­ложным результатам. Прибегая к термину, принятому Мертоном и Кендаллом (296), мы будем в таком случае говорить о «процес­се-бумеранге». Например, пропагандистская кампания может уси­лить то отношение, которое она была призвана уничтожить, мо­билизуя защитные механизмы и провоцируя негативную реак­цию; фискальные реформы, предпринятые для обуздания инфля­ции, могут вызвать рецессию и усиление инфляции; из-за обо­стрения конкуренции, вызванной стремлением увеличить при­быль, ее уровень может упасть.

Место причинности

Следующий важный критерий, по которому различаются типы социальных процессов, связан с движущими силами, скрываю­щимися за ними, причинными факторами, приводящими их в движение. Основной вопрос заключается в том, находятся они внутри самого процесса или действуют извне. В первом случае речь идет об «эндогенном» процессе (с имманентной, т. е. внут­ренней причиной), во втором — об «экзогенном» (с внешней, причиной). Эндогенные процессы раскрывают потенциальные возможности, свойства или тенденции, заключенные внутри из­меняющейся реальности; экзогенные — реактивны и адаптивны и являются ответом на вызов (стимул, давление) извне.

Главная проблема различения эндогенных и экзогенных про­цессов состоит в проведении демаркационной линии между тем, что относится к внутренней, а что — к внешней стороне соци­альной сферы. Поскольку природа — внешний по отношению к обществу фактор, постольку все социальные процессы, представ­ляющие собой реакцию на воздействие окружающей среды, долж­ны рассматриваться как экзогенные. Так же можно охарактери­зовать и изменения в средневековых обществах Европы в резуль­тате Черной Смерти — эпидемии чумы в XIV в. (420; 60—79); в моделях сексуального поведения в Калифорнии после того, как был обнаружен вирус СПИДа; в жизненных укладах из-за клима­тических сдвигов; в реакциях человеческих сообществ на при­родные катастрофы.

Однако можно сузить шкалу анализа и проводить разграни­чительную линию не между обществом и природой, а между раз­личными подсистемами, сегментами либо измерениями общест­ва. Введение этого элемента соотносительности позволяет счи­тать, например, изменения политического режима, которые вы-

41

званы экономическим дефицитом, экзогенными, хотя они про­исходят внутри общества. Аналогичным образом секуляризацию жизни, обусловленную автократическим политическим режимом, также следует считать экзогенной. Следовательно, водораздел между экзогенными и эндогенными процессами определяется уровнем анализа, но многое зависит и от временных рамок, в которых изучается тот или иной процесс.

Рассмотрим экологическое бедствие, изменяющее модели по­требления в повседневной жизни всего населения. Это измене­ние моделей потребления есть очевидная реакция на ухудшение естественных факторов окружающей среды и, следовательно, пред­ставляет собой экзогенный процесс. Однако по своему проис­хождению разрушение экологии является продуктом человечес­ких действий, и в этом смысле изменение образа жизни может рассматриваться как эндогенный процесс, который был привне­сен опосредованно и, конечно же, самими людьми не предпола­гался. Или возьмем другой пример: маньяк убивает детей, на что общество реагирует мобилизацией своих защитных механизмов — занятия в школах прекращаются, матери с детьми остаются дома. Экзогенны ли эти процессы? — Да, в той мере, в какой их причина сопряжена с психикой человека, т. е. является в конеч­ном счете психологической, естественной, как болезнь. Но ведь психопатия могла быть вызвана дефектами социализации или тем, что человека отвергло сообщество («стигматизацией»), и тогда причину следует признать социальной. С этой точки зрения, про­цессы, происходящие в охваченном тревогой обществе, эндоген­ны, поскольку обусловлены пренебрежительным отношением его членов к своим обязанностям на более ранней стадии. Следова­тельно, если прослеживать процессы на более продолжительном отрезке времени, то большинство из них можно назвать «экзо-генно-эндогенными»: развиваясь, они приводят к результатам, которые влияют не только на правила функционирования систе­мы, где протекают эти процессы, но и на ее окружение, что так­же вызывает соответствующую реакцию (54; 329). Подчеркнем еще раз: отношение к процессу как к экзогенному или эндоген­ному всегда зависит от принятых ученым рамок анализа.

В качественном отношении причины изменений могут суще­ственно различаться — это и естественные, и демографические, и политические, и экономические, и технологические, и культур­ные, и религиозные и многие другие причины. Социологи всегда стремились открыть наиболее важные факторы, вызывающие из­менения, или то, что можно назвать «перводвигателями» соци­альных процессов. Среди многочисленных версий «социальных

42

детерминизмов», выдвигавших различные факторы на роль глав­ных, выделяются две основные: сторонники одной делают ак­цент на «материальных процессах», порожденных «жестким» тех­нологическим, экономическим, экологическим либо биологичес­ким давлением; представители второй считали, что независимую причинную роль играют идеология, религия, этика и т.д., т.е. «иде­альные процессы». Сейчас наметилась тенденция избегать такого разделения и рассматривать причинность как взаимодействие (кон­кретное, ограниченное, вовлекающее в единый поток движения) многочисленных сил и факторов — материальных, идеальных либо каких-то других. Ни один из этих факторов не квалифицируется теперь как конечная причина социальных процессов. Современ­ная социология имеет тенденцию подвергать сомнению идею, со­гласно которой существует доминантная причина социальных из­менений (54; 326).

Ныне социология не только отвергает абсолютизацию «един­ственных», «доминирующих» факторов, вызывающих изменения, но и заново определяет их. Сейчас уже широко распространено убеждение, что говорить об экономических, технологических или культурных причинах изменений в качестве доминирующих оши­бочно и означает упрощение ситуации, поскольку за всеми этими категориями стоят реальные причинные силы, а именно — ис­ключительно и только человеческая деятельность.

Данная проблема, центральная для современной социологии, будет детально обсуждаться Позднее (см.: гл. 13), но сейчас важно вычленить два типа процессов, зависящих от местоположения воздействия. Одни возникают как ненамеренные и часто нерас­познаваемые (скрытые) совокупности множества индивидуаль­ных действий, предпринятых по различным частным причинам и мотивам, не имеющим ничего общего с процессами, которые они вызвали. Их можно назвать спонтанными, или возникающими «снизу». Типичный пример — не поддающиеся подсчету дейст­вия потребителей и производителей, покупателей и продавцов, нанимателей и работников, которые приводят к инфляции, ре­цессии или другим макроэкономическим процессам.

Однако бывают и противоположные ситуации, когда процесс сознательно выпускается из-под контроля с тем, чтобы достичь определенных целей. В таких случаях он инициируется, констру­ируется и управляется властными структурами. Подобные про­цессы можно назвать спланированными, или идущими «сверху» (383). Чаще всего они проводятся в жизнь с использованием за­конодательных средств. В качестве примеров можно назвать обу­словленный национальной политикой правительства рост корен-

43

Уровни социальных процессов

Прежде чем завершить нашу типологию, сделаем одно важ­ное замечание. Как уже указывалось и как достаточно ясно подтверждают приведенные примеры, социальные процессы происходят на трех уровнях социальной реальности: макро-, мезо- и микро-. Соответственно и мы будем рассматривать их как макро-, мезо- и микропроцессы.

Макропроцессы осуществляются на уровне мирового сооб­щества, национальных государств, регионов, этнических групп; по времени они самые продолжительные, или, говоря словами Броделя, длятся в дурной бесконечности (57). Процессы глобали­зации, всемирного ухудшения экономики, разрушения окружаю­щей среды, волны социальных движений, демократизации поли­тических систем, образовательный скачок, усиление единообра­зия культуры и секуляризация — все это примеры макропроцес­сов. Мезопроцессы охватывают большие группы, сообщества, ас­социации, политические партии, армии, бюрократию. Микропро­цессы протекают в повседневной жизни человеческих индиви­дов: в малых группах, семьях, школах, объединениях по роду за­нятий, дружеских кружках.

Временной диапазон процессов

Процессы столь же разнообразны и с точки зрения их про­должительности. Подробнее об этом мы поговорим в гл. 3, сей­час же отметим, что их временной диапазон достаточно велик — от крайне коротких, мгновенных, быстротекущих процессов до долговременных, растягивающихся на целые исторические эпо­хи, на протяжении которых действуют тенденции, складываю­щиеся столетиями и тысячелетиями. Далее мы постараемся пока­зать, что концепция социального процесса — предельно обоб­щенная теория, поэтому, прежде чем применить ее с пользой для изучения реальных исторических обществ, необходимо многие ее понятия более точно определить и конкретизировать.

Эволюция идеи прогресса

Краткая история идеи

С точки зрения здравого смысла, идея прогресса кажется само­очевидной, ибо стремление к прогрессу — одно из тех, которые мы воспринимаем как должное, поскольку оно широко распро­странено и его суть представляется ясной. На самом деле идея прогресса формировалась в течение столетий, постепенно обо­гащая свое содержание и приобретая современный сложный смысл. Интеллектуальные истоки понятия «прогресс» следует искать в далеком прошлом — ведь еще в античности оно приоб­рело чрезвычайно большой вес. Кристофер Доусон называл идею прогресса «рабочей верой нашей цивилизации» (цит. по: 230; 43), а по словам Роберта Нисбета, в течение трех тысяч лет в запад­ной цивилизации ни одна идея не была более важной или такой же важной, как идея прогресса (313; 4).

Вероятно, объяснение этого феномена лежит в фундамен­тальных характеристиках человеческого бытия с его извечным разрывом между реальностью и желаниями, жизнью и мечтами. Может быть, столь постоянное противоречие между тем, что люди имеют, и тем, что хотели бы иметь, между тем, кто они есть на самом деле, и тем, кем хотели бы быть, и служит ключом к успе­ху человеческого рода, вечно голодного, вечно неудовлетворен­ного, постоянно ищущего и стремящегося к чему-то?! Концеп­ция прогресса смягчает это экзистенциальное напряжение, про­ецируя надежду на лучший мир в будущее и уверяя, что его при­ход гарантирован или, по меньшей мере, возможен. В данном смысле она удовлетворяет некоторой всеобщей человеческой по­требности и, несмотря на все недавние сомнения и скептицизм, вероятно, еще долго будет оставаться с нами. Как заявил Сидней Поллард, мир сегодня верит в прогресс, потому что единствен­ной альтернативой будет всеобщее отчаяние (цит. по: 230; 42).

Первые «ростки» идеи прогресса можно обнаружить в гре­ческой античности. Греки полагали, что мир находится в про­цессе роста, постоянно раскрывая заложенные в нем потенции,

45

что в своем движении он проходит через фиксированные стадии (эпохи) вперед, улучшая действительность. Платон (427—347 до н.э.) в «Законах» рассуждал о совершенствовании социальной организации, которая продвигается от зародыша к более разви­тым формам. Аристотель (384—322 до н.э.) в своей «Политике» прослеживал эволюцию политического государства от семьи и первобытной общины до греческого город а-государства (поли­са), которое рассматривал как идеальное политическое устрой­ство. Протагор (481—411 до н.э.) дал детальную реконструкцию прогресса в культуре, начиная от варварских племен и кончая развитой цивилизацией. Вместе с тем у трех этих авторов было сильное предубеждение относительно возможности и дальше со­вершенствовать мир, в том числе его социальный, политический и культурный аспекты (313; 10—46).

Второй источник идеи прогресса коренится в еврейской ре­лигиозной традиции. В библейских чаяниях пророков нашел от­ражение образ истории как священного, ведомого божествен­ной волей или провидением, и следовательно, предопределен­ного, необратимого и необходимого процесса. История челове­чества раскрывается через конкретные, «земные» события, и та­ким образом нас подводят к кульминации в будущем — «золото­му веку», «вечному царству», раю. История направляет свой курс и выбирает пути благодаря указаниям «свыше»; ее маршрут про­грессивен, поскольку она постепенно и неуклонно приближает­ся к последнему воплощению. Пророки, религиозные вожди, обладающие харизмой, наделены способностью читать эти бо­жественные исторические знаки и предсказывать течение и ис­ход земных событий.

Оба направления — греческое и еврейское — слились в иу-део-христианской традиции, которая владела западной культу­рой многие последующие столетия. Наиболее полно этот уни­кальный сплав представлен у Августина Блаженного (354—430 н.э.). Идея прогресса, согласно широко принятой интерпрета­ции, является секуляризованной версией христианской веры в провидение (230; 40).

В средние века в понятие прогресса были внесены некото­рые новые элементы. Бернард из Шартра и Роджер Бэкон (1214— 1292) применили эту концепцию к сфере идей. Они провозгла­сили, что с течением времени человеческое знание накапливает­ся, постепенно обогащаясь и совершенствуясь. Сравнение с кар­ликами, стоящими на плечах гигантов, принадлежащее Бернар­ду из Шартра (286) и гораздо позднее популяризованное Исаа­ком Ньютоном, приложимо и к современным мыслителям, ко-

46

торые могут видеть лучше и дальше, поскольку они аккумулиро­вали мудрость своих предшественников. Даже если они и не ги­гантского роста, то все равно знаниями они сильнее тех, кто был до них. Предполагается, что знания постоянно и постепенно раз­виваются, совершенствуются. В средние века появились первые разработки «социальных утопий» — идеализированных, обобщен­ных образов земного рая, совершенного общества, которого мы достигнем в будущем. Описанные Роджером Бэконом, Иоахи­мом Фиорским, другими мыслителями и ставшие весьма обыч­ными в последующие столетия, социальные утопии определили то направление, в котором должно продвигаться человечество. Они критиковали современность на ярком фоне идеального, уто­пического образа, и в этом смысле закладывали исходное изме­рение прогресса.

Интересный поворот идея прогресса пережила в эпоху вели­ких географических открытий, когда выяснилось, что человечес­кие общества, культуры, политические и экономические систе­мы не составляют единого целого. Стало очевидным существо­вание огромного разнообразия социальных порядков в различ­ных частях света. Однако ради сохранения идеи единства чело­вечества и его необходимого продвижения вперед раздроблен­ность объяснялась с особых позиций: в частности, утверждалось, что вариативность обусловлена различными стадиями развития, которых достигли разные общества. Более примитивные из них отстали на ранних стадиях, демонстрируя более развитым их прошлое, а более цивилизованные, достигнув более высоких ста­дии, как бы предлагают примитивным взглянуть на их будущее. Таким образом, признавалось существование общей траектории, по которой движутся все общества. Здесь допустимо следующее сравнение: все взбираются на одну вершину, но с разной ско­ростью и с разным успехом; или все стоят на одной лестнице, но на разных ступенях, в конце траектории (или на вершине лест­ницы) находятся самые развитые и цивилизованные западные общества. Этот образ явился результатом попыток «конвертиро­вать многообразие в концептуализированную гомогенность еди­ного, упорядоченного во времени прогресса всех народов в мире — от наиболее простых до наиболее развитых, под которыми народы Западной Европы, несомненно, подразумевают себя» (313; 149). Не случайно именно тогда началась долгая история этно­центрических предрассудков, типичных для большинства теорий социальных изменений, западноцентризма или более специфич­ных европоцентризма и американоцентризма.

Эпоха Просвещения внесла несколько новых штрихов в даль-

47

нейшую разработку и обогащение понятия прогресса. Жак Бусе (1627—1704) ввел идею всеобщей истории и всеобщего образца, лежащего в основе самостоятельных историй различных конти­нентов, регионов и стран. Он создал первую разветвленную пе­риодизацию всеобщей истории, выделив двенадцать великих эпох, каждая из которых свидетельствует о постоянном улучшении общества, и в частности о постоянном прогрессе религии. Кон-дорсе (1743—1794) разработал альтернативную периодизацию из десяти стадий с более отчетливыми механизмами прогресса, смысл которых заключался в постоянном совершенствовании знания и науки. Джамбаттиста Вико (1668—1744) провозгласил рождение Новой Науки, цель которой он видел в поиске важнейших объ­ективных закономерностей в человеческой истории. Наконец, Иммануил Кант (1724—1804) предложил следующий критерий прогресса: смысл и направление истории определяются ростом индивидуальной свободы в совокупности с развитием морали, которая ограничивает свободу личности, если она угрожает сво­боде других людей.

Наконец, мы подошли к XIX в., который одни называют «эрой прогресса», другие — «триумфом идеи прогресса» (313; 170). Идея прогресса становится общим местом в философии, внедряется в литературу, искусство и науку. Дух романтического оптимизма сопровождается верой в разум и мощь человека. Представляется, что наука и технология способны гарантировать постоянное улуч­шение. Эта интеллектуальная атмосфера нашла свое отражение в появлении новой дисциплины — социологии, отцы-основате­ли которой разрабатывали свои версии прогресса.

Сен-Симон (1760—1825) и Огюст Конт сосредоточились на прогрессе разума. Они утверждали, что типичные стили мышле­ния, изменяясь, проходят три стадии: теологическую, метафизи­ческую и позитивную. Последняя стадия, собственно, и является стадией науки — эмпирического, ориентированного на факты знания, способного объяснить, предсказать и дать практические рекомендации (вспомним знаменитую фразу Конта «Savoir, pour prevoir, pour prevenir»). «Позитивная» наука рассматривалась как венец достижений человеческой мысли. По гипотезе Герберта Спенсера, прогресс в природе, равно как и в обществе, подчиня­ется всеобщему принципу эволюции. С его точки зрения, веду­щим изменением в обеих областях является принцип структур­ной и функциональной дифференциации (возрастающей слож­ности внутренней организации и функционирования). Карлу Марксу принадлежит создание утопической картины коммунис­тического будущего, которое, по его мнению, достижимо исклю-

48

чительно благодаря освободительной борьбе эксплуатируемых классов с использованием возможностей, предоставляемых рос­том производительных сил (технологий). Движение к бесклассо­вому, коммунистическому обществу должно пройти через ряд социальных революций. Макс Вебер (1864—1920) обратил вни­мание на всепроникающую тенденцию к рационализации обще­ственной жизни и социальной организации (исчисления, приня­тие во внимание используемых средств, приоритет эффектив­ности, оттеснение в тень эмоций и традиций, безличностность бюрократического управления). Он считал данную тенденцию основным направлением, в котором движется общество. Эмиль Дюргейм (1858—1917) указал на растущее разделение труда и со­провождающую этот процесс интеграцию общества через «орга­ническую солидарность», которая зиждется на взаимовыгодном, взаимодополняющем вкладе всех членов общества.

И лишь в работах Фердинанда Тенниса (1855—1936) были впервые высказаны сомнения в прогрессивности природы изме­нений, прозвучала мысль о побочных негативных эффектах раз­вития (130; II; 72). Он обратил внимание на достоинства раннего традиционного сообщества (Gemeinschaff) по сравнению со сме­нившим его современным индустриальным и урбанистическим обществом (Geselhchafi). Это вызвало широко распространившееся разочарование в идее прогресса и побудило к поискам «потерян­ной общности», которые растянулись на целое столетие*.

Постепенно концепция прогресса приобрела крайне слож­ный, многомерный характер и приблизилась к ее современному виду.