Материал: Штомпка - Социальные процессы

С тем, что мы называем формой, или видом, прогресса, свя­зана проблема его необратимости, постоянства. Является ли про­цесс линейным, необратимым или выступает только в качестве всеобщей, конечной тенденции, которая допускает временные регрессы, провалы, стагнацию, повороты и преобладает только в «конечном счете»? Ранние эволюционисты, например, Конт, Спенсер, Дюркгейм, видимо, разделяли первую точку зрения. Прогресс мысли, структурная дифференциация или разделение труда рассматривались ими как неуклонно движущийся процесс. А, скажем, Карл Маркс придерживался совершенно иной точки зрения. По его мнению, вплоть до XIX в. история развивалась так, что внутри каждой предшествующей общественно-эконо­мической формации наблюдался регулярный, систематический регресс — усиливались эксплуатация, обнищание масс, росли возмущение и недовольство, углублялась несправедливость и т.д. Все это достигало такой степени, что делало социальную рево­люцию неизбежной. Революция означает большой прогрессив­ный скачок, но затем тот же самый процесс внутреннего регрес-

55

са и упадка зарождается заново в рамках новой общественно-экономической формации. Вначале этот процесс имеет «прогрес­сивный» характер, но затем он дегенерирует и подготавливает почву для следующей революции. В долговременной перспекти­ве траектория истории прогрессивна; в короткой же включает в себя преходящие фазы регресса. Интересно отметить, что марк­систская точка зрения имеет некоторое сходство с представле­ниями ранних религий, например, христианства (см. у Св. Ав­густина), согласно которому спасение и вечное счастье (Град Бо­жий) могут быть достигнуты лишь через страдания, лишения и несчастья в земной жизни. Конечное блаженное существование добывается ценой прежних несчастий.

Наконец, при рассмотрении образа действия социальной сис­темы, в результате которого происходит прогресс, выявляется и другая противоположная пара. Один образ, также типичный для ранних эволюционистов, выражает «мирное», гармоничное раз­вертывание потенциала прогресса. Другой фокусируется на внут­ренних напряжениях, противоречиях и конфликтах, разрешение которых движет систему в прогрессивном направлении. Мани-хейская тема борьбы между противостоящими силами добра и зла, позитивными и негативными элементами (в ней добро вре­менами побеждает) под различными одеяниями присутствует в многочисленных теориях прогресса. Мы находим ее у Св. Авгус­тина в его дихотомии Града Бога и Града Человека — двух по­лярных силах, борющихся в мире; в учениях диалектиков Гегеля и Маркса (последнему принадлежит идея классовой борьбы как центральной движущей силы исторического прогресса); в дарви­низме с его концепцией борьбы за существование и выживания наиболее приспособленных видов как факторе естественного отбора и прогрессивной эволюции; в психоанализе Фрейда, дек­ларировавшего постоянное напряжение между «Ид» (коренны­ми, биологическими движителями) и «суперэго» (социально обу­словленными ограничениями) в рамках отдельной человеческой личности, а также между природой и культурой во внешнем мире.

В результате всех этих исторических и интеллектуальных пе­рипетий концепция прогресса была заменена концепцией кри­зиса — лейтмотив XX столетия. Это справедливо для всего об­щественного сознания, в котором преобладают пессимистичес­кие взгляды на социальную реальность, причем не только в сла­боразвитых и бедных странах, но также в ведущих и процветаю­щих. Люди привыкают мыслить в терминах локального или все-

58

общего кризиса — экономического, политического, культурно­го. Это справедливо и для социальной науки, в которой также доминирует критическое рассмотрение текущих процессов в терминах кризиса. По словам Хольтона, современная соци­альная мысль одержима идеей кризиса (195; 39). Далее он про­ницательно замечает, что мы становимся свидетелями забав­ной «нормализации кризиса». Сама по себе тема кризиса из­начально была характерна для драмы и, может быть, медици­ны, где она обозначает пересечение, точки раздвоения, т. е. моменты, когда интенсификация процесса требует определен­ного разрешения — либо позитивного (например, выздоров­ление пациента), либо негативного (например, смерть). Сле­довательно, кризис есть явление временное и ведет к улучше­нию или к катастрофе. Однако люди склонны рассматривать со­циальный кризис как хронический, всеобщий и не предвидят его будущего ослабления.

Пришедшая на смену идее прогресса идея хронического кри­зиса определила интеллектуальный климат и общее настроение, в котором, по словам Хольтона, социальный опыт все меньше становится частью героического эпоса и все больше — частью мыльной оперы... Одним из наиболее поразительных симптомов эпохи разговоров о кризисе и его нормализации является провал оптимистических повествований о социальных изменениях и исторической эволюции (195; 43—44). Это яркий пример того, что постмодернисты назвали концом «великих басен» (252).

Означают ли подобные настроения, что концепция прогрес­са мертва? — Сомневаюсь. Я надеюсь, что идея прогресса слиш­ком важна для человеческого сознания, слишком фундаменталь­на для смягчения экзистенциальных напряженностей и неуве­ренности, чтобы от нее отказаться ради чего-то другого. Она переживает временный кризис, но рано или поздно вновь обре­тет силу и власть над человеческим воображением. Однако для того, чтобы сохранить ее жизнеспособность, ее нужно пересмот­реть и переформулировать, очистить от некоторых устаревших и ошибочных положений. Об этом мы поговорим далее, завершая нашу дискуссию о прогрессе.

Альтернативная концепция прогресса

Нынешнее разочарование в идее прогресса тесно связано с критикой, направленной на многочисленные традиционные тео­рии развития. Критика «метафоры роста», лежащей в основе эво-

59

люционизма, и «железных законов истории», провозглашенных в догматических, ортодоксальных версиях исторического мате­риализма, должна привести к отказу от идеи прогресса (331; 332; 311; 312; 403). Но правомерно ли такое заключение? Разве нель­зя остаться приверженцем концепции прогресса, отвергнув тра­диционные версии теории развития с их неприемлемыми пред­положениями о финализме, фатализме или детерминизме? Разве невозможно избавить идею прогресса от балласта XIX в.?

Поскольку первоначально идея прогресса была связана с об­разом направленного процесса, постольку необходимо ответить на ряд вопросов о ее более специфических характеристиках. Прежде всего, за какую фазу процесса концепция прогресса «цеп­ляет якорь», или, выражаясь менее метафорично, какая фаза процесса составляет предмет ее непосредственных интересов? На этот вопрос возможны три ответа. Первый, наиболее распро­страненный в классической социологической теории, относит прогресс к «выходу», конечному результату, продукту процесса, который определяется либо как всеохватывающая калька, ком­плексный образ будущего общества (типичный пример — соци­альные утопии), либо как набор некоторых специфических черт общества или его составляющих (например, благополучие, здо­ровье, производительность труда, равенство, счастье). В таком случае можно говорить о прогрессе как идеале. Второй ответ вклю­чает прогресс во всеобщую логику развития процесса, в соответ­ствии с которой каждая стадия лучше предыдущей и вместе с тем сама подлежит совершенствованию, но без видимых границ (это характерно для эволюционного понятия постепенной диф­ференциации или адаптивного роста). В данном случае можно говорить о прогрессе как улучшении. Наконец, третий ответ со­относит прогресс с его внутренним механизмом, с заложенной в человеке способностью к прогрессу. Речь идет именно о потен­циальных возможностях, которые и являются сутью прогресса.

Я намерен подробнее остановиться именно на последней кон­цепции. Ее элементы можно обнаружить в доктрине Е.Х. Карра о неограниченном прогрессе. Вот как вкратце охарактеризовал ее Кристофер Лэш: «Не указывая на конец истории, он (Карр) счи­тает, что люди все еще вправе ожидать улучшений, которые они могли бы предвидеть, не думая при этом об ограничениях и ста­вя цели по мере продвижения к ним» (230; 42).

Прежде чем детально разобраться в этих положениях, я хотел бы поставить вопрос иначе — о содержании критерия прогресса и его логическом статусе. Кто-то может сказать, что критерии прогресса абсолютны, постоянны, универсальны, т.е. говоря дру-

60

гими словами, — неизменны. Предположительно, эти критерии должны обеспечить нас внешне независимой шкалой, по кото­рой можно оценивать идущие процессы. Согласно противопо­ложной, релятивистской и исторической точке зрения, стандар­ты прогресса динамичны, постоянно изменяются и обновляются по мере разворачивания процесса, а потребности, желания, цели, ценности или любые другие мерки прогресса модифицируются по мере их достижения. Они всегда соотносятся с конкретной фазой процесса и никогда не достигают последнего, окончатель­ного воплощения. То, к чему мы стремимся, изменяется и ва­рьирует, лишь само стремление постоянно. Существует много­образие объектов человеческих желаний, но сами желания из­менчивы. Следовательно, критерий прогресса следует искать не вовне, а скорее внутри самого процесса.

Еще один вопрос связан с деонтическим статусом прогресса: относится он к области необходимого или возможного? Соглас­но традиционному подходу, прогресс неизбежен, необходим, поскольку подчиняется неумолимым законам эволюции и исто­рии. Более поздние теории морфогенетического структурирова­ния (они будут обсуждаться в гл. 13) выбирают другой, вероят­ностный подход. В соответствии с ним, прогресс трактуется как возможный шанс на улучшение, которое, увы, не всегда наступа­ет или может остаться незамеченным.

Наконец, следует задаться еще одним вопросом — об онто­логической основе прогресса: какова сущность каузальной, ге­нерирующей силы, рождающей прогресс? На этот вопрос суще­ствуют четыре варианта ответа. Доктрина «провиденциализма», которой придерживаются различные школы социальной фило­софии, помещает движущую силу прогресса в сверхъестествен­ную область, видит в нем проявление божественной воли, про­видения, вмешательство Бога. Доктрина «героизма», типичная для традиционной историографии, этой старшей сестры социо­логии, находит агента деятельности исключительно среди вели­ких людей — монархов, пророков, законодателей, революционе­ров, полководцев и т.д. В данном случае движущая сила про­гресса видится в земной сфере, но она все еще внесоциальна, потому что зависит от личностных (более или менее случайных) свойств индивидов. Доктрина «органицизма» видит первопричи­ну прогресса в свойстве социального организма расти, эволюци­онировать, развиваться. Источники прогресса социальны, но, как ни парадоксально, внеличностны. В картине мироздания люди До сих пор отсутствуют. Компенсаторные, автоматические, само­регулирующиеся механизмы царствуют, кажется, независимо от

61

человеческих усилий. Если люди и появляются, то только как хорошо управляемые марионетки, бездумные исполнители, но­сители предопределенных вердиктов истории, воплощенных в производительных силах, технологических, демографических тен­денциях или революционном порыве.

Только в доктрине «конструктивизма», лежащей в основе тео­рии постмодернизма, акцент делается на реальных социализи­рованных индивидах, причем не вырванных из социального и исторического контекста, а движущая сила прогресса отыскива­ется в нормальной повседневной социальной деятельности лю­дей. В рамках этой доктрины прогресс в какой-то степени рас­сматривается как результат осознанных, целенаправленных дей­ствий, но в основном он трактуется как ненамеренный и зачас­тую неосознанный итог человеческих усилий, продукт «невиди­мой руки» (Адам Смит), «хитрого разума» (Гегель) или «ситуа­тивной логики» (Карл Поппер). Наконец-то субъект деятельнос­ти очеловечен и социализирован одновременно. Вновь появля­ются обычные люди и приобретают действительно человеческие размеры. Они — знающие, но не всевидящие; обладающие си­лой, но не всемогущие; созидающие, но не волшебники; свобод­ные, но не беспредельно.

Короче говоря, новая версия теории постмодернизма, в част­ности теория морфогенетического структурирования, предлага­ет иной подход к социальному прогрессу. Теперь он рассматри­вается как потенциальная способность, а не как конечное дости­жение; как динамическое, изменяющееся в ходе эволюции, от­носительное качество конкретного процесса, а не абсолютный, универсальный, внешний стандарт; как историческая возмож­ность, открытый выбор, а не необходимая, неизбежная, неук­лонная тенденция, и, наконец, как продукт (часто непреднаме­ренный и даже неосознанный) человеческих — индивидуальных разнонаправленных и коллективных — действий, а не результат божественной воли, благих намерений великих людей или авто­матического действия социальных механизмов. Такой подход дает основу для принципиально новой интерпретации прогресса. «Уве­ренность в том, что улучшения могут произойти только благода­ря человеческим усилиям, обеспечивает решение загадки, кото­рая в противном случае просто неразрешима» (230; 48).

Но в каком случае можно считать, что агент действия про­грессивен? Вообще, с точки зрения прогресса, лучше, чтобы был какой-нибудь агент, чем никакого. Ясно, что прогресс невозмо­жен без направленного изменения, и если мы признаем, что оно осуществляется людьми, то, видимо, должны признать и тот факт,

62

что некоторые из них действительно являются носителями про­гресса. Однако действия людей — лишь необходимые, но от­нюдь не достаточные условия. Кроме того, не надо забывать, что направленное изменение может быть не только прогрессивным, но и регрессивным. Какие же черты субъекта деятельности наи­более существенны в этом смысле?

1. Во-первых, важную роль играют, конечно, личностные ха­рактеристики исполнителей. Ведь они могут быть людьми твор­ческими, способными к выдвижению новых идей, ориентиро­ванными на достижение определенных целей; но могут быть и пассивными, консервативными, стремящимися удержать зани­маемые позиции; они могут стремиться к автономии, независи­мости, цельности своей личности или, напротив, демонстриро­вать конформизм, адаптивность, зависимость; могут адекватно оценивать наличную социальную ситуацию, но могут быть абсо­лютно невежественными, пребывать в тисках мифов или ложно­го сознания. То, что отличает большинство деятелей или особо влиятельных исполнителей, имеет решающее значение для фор­мирования качеств деятеля.

2. Характеристики структуры также весьма значимы. Они могут быть разнообразными, плюралистичными, гетерогенными, ком­плексными или, наоборот, ограниченными, гомогенными, про­стыми, обладающими бедным выбором. Они могут быть открыты­ми, гибкими, толерантными, допускать широкий спектр вариаций, либо закрытыми, жесткими, догматичными, решительно отрицаю­щими новшества. И опять-таки, на качестве субъекта деятельности отражается то, какой именно тип структур окружает большинст­во деятелей или особо влиятельных исполнителей.

3. Характеристики естественной среды, в которой находится общество, оказывают воздействие на двух уровнях: посредством объективного обусловливания и через субъективное отношение к этим условиям. Они могут быть благоприятными, богатыми ресурсами, щадящими, либо суровыми, бедными и ограничива­ющими. Поведение людей тоже может быть двояким: они либо овладевают природой, покоряют ее, укрощают ее стихию, при­спосабливая к своим нуждам и чаяниям, либо сами приспосаб­ливаются к ней, оставаясь в состоянии пассивного подчиненно­го слияния с природой.

4. Поскольку нельзя отказаться от исторического измерения общества, необходимо помнить и о традициях, причем, как и в предыдущем случае, надо учитывать объективный и субъектив­ный уровни отношения к традициям. На первом уровне, види-

63

мо, имеет значение, является традиция постоянной, непрерыв­ной, длительной, или она прерывиста, непродолжительна, не­однозначна. На втором, субъективном, уровне уважительному отношению к традициям, стремлению следовать им может быть противопоставлено предпочтение сиюминутности, огульное от­рицание прошлого (что типично для «нового поколения»).

5. Наконец, существенно варьируют и характеристики пред­полагаемого будущего. На одном полюсе находятся оптимизм и надежда, на другом — пессимизм, катастрофизм и отчаяние. Вера в то, что будущее зависит от человеческих усилий и потому вари-ативно, противопоставляется всем видам фатализма и финализ-ма. Образ будущего или стратегический план на будущее пред­ставляют собой прямую противоположность ожиданию его ско­рого наступления, немедленного «пришествия» или приспособ­ленческой схеме действий.

Если мы еще раз посмотрим на полный список характерис­тик субъекта деятельности, то заметим, что они распадаются на две группы. Одна определяет, будут ли люди стремиться изме­нить свое общество (входящие в эту группу переменные форми­руют мотивации, ориентированные на действие), вторая — будут ли люди способны действовать (переменные данной группы фор­мируют поведенческие возможности, направленные на действие). Деятеля можно считать прогрессивным только в том случае, если он сочетает обе предпосылки: мотивации и возможности, иными словами, если он хочет и может действовать.

На мой взгляд, такая ситуация достигается благодаря слиянию ряда условий на начальных полюсах каждой дихотомии, т. е. при следующей комбинации: (1) творческие, независимые, адекват­но осознающие реальность деятели; (2) богатые и гибкие струк­туры; (3) благоприятные и активно воспринимаемые естествен­ные условия; (4) долгая и уважаемая традиция; (5) оптимистич­ный, долгосрочный взгляд на будущее и его планирование. Это — идеальный (с установкой на прогрессивную самотрансформа­цию) тип «активного общества» (если воспользоваться термином Амитаи Этциони; 118), которое генерирует прогрессивно ориен­тированную деятельность.

До сих пор мы описывали качества деятеля, рассматривая его с внешней перспективы, сводя эти качества к факторам, прило-жимым извне. Теперь мне хотелось бы проанализировать дейст­вия прогрессивно ориентированного субъекта, так сказать, из­нутри. Вопрос можно сформулировать так: каков modus operandi (образ действия) субъекта, который помещен в определенные

64

условия и подвергается структурным, личностным, естественным и историческим воздействиям.

Образ действия можно описать с помощью двух всеобъемлю­щих понятий: «свобода» и «самотрансценденция» (т.е. способ­ность выходить за пределы собственных возможностей). Жизне­способный, ориентированный на прогресс деятель до известной степени свободен. Имеется в виду и негативная свобода («свобо­да от»), которая дает возможность сохранять свою независимость от довлеющих над ним обстоятельств, действовать в пределах определенного поля потенций, выборов и шансов; и позитивная свобода («свобода для», т.е. «свобода делать что-либо»), которая позволяет влиять, модифицировать, преодолевать трудности и обеспечивает определенную степень власти и контроля над об­стоятельствами.

Решающей же, наиболее важной чертой является тенденция к самотрансцендентности — к способности выходить за собст­венные пределы, прорываться через сдерживающие трудности, «переступать границу». Используя метафору, можно сказать, что самотрансценденция проходит по трем «границам» условий че­ловеческого существования: трансценденция природы посредст­вом ее покорения, контроля и регулирования; трансценденция социальных структур посредством отказа от прежних, пересмот­ра, реформ и революций; и последняя по месту, но не по значе­нию — самотрансценденция посредством обучения, тренировки, самоконтроля, продвижения вперед и т.д.

Это свойство (тенденция к самотрансцендентности) проис­текает из двух основных черт человеческого мира: а) склонности к инновациям, выдвижению оригинальных, новых идей; б) ку­мулятивного (суммарного) характера постоянно расширяющего­ся и обогащающегося человеческого опыта, который на индиви­дуальном уровне приобретается путем обучения, а на историчес­ком — через социальную сферу и культуру. Таким образом, ос­новной росток, источник прогресса обнаруживается в неистре­бимой и в сущности неограниченной способности человека к созиданию и обучаемости, в возможности воспринимать или со­здавать новшества, а также наследовать и постоянно наращивать общий багаж знаний, мастерства, стратегий, технологий и т.д.