Важно отметить, что некая (интерпретируемая как управленческая) деятельность может быть включена в управленческий процесс как его составная часть (например, как деятельность исполнительного модуля). В таком случае не будет ничего удивительного в том, что цель расходится с результатом и управленец (воздействующий субъект) оказывается совсем не в той ситуации, которую он прогнозировал и к которой стремился. В некоторых случаях (например, при серьезной управленческой некомпетентности управленца) с реальностью конфликтует даже не прогноз наиболее вероятного, а вообще осознание некоего результата как вероятностно достижимого.
Поскольку сам термин «управление» предполагает деятельность умышленно-сознательную (управление) и волевую (управление), то управление -- это сознательно-волевая деятельность. Так как в предмет правового регулирования входит лишь сознательно-волевая деятельность, то высказывание о том, что управленческая деятельность является сознательно-волевой, походит на тривиальность. Однако в управленческом контексте это весьма важное замечание, поскольку позволяет довольно отчетливо увидеть те важные обстоятельства, которые и позволяют выяснить, в каком случае деятельность некоего субъекта является собственно управленческой, т. е. он сам есть субъект управления, а в каком -- она лишь включена в объемлющее управление, т. е. сам субъект управления вовсе и не управляет, но является лишь инструментом в руках управленца более высокого ранга. В самом общем виде схема включения кого-либо в число инструментов исполнительного модуля обусловлена конкуренцией управления (несколько субъектов претендуют на управление одним объектом). При этом какой-либо субъект управления сталкивается лишь с двумя объективно возможными вариантами деятельности: 1) создать свою управляющую структуру; 2) использовать имеющуюся, настроив ее под свое целеполагание и требования к качеству управления. Применительно к проблематике правового регулирования это замечание позволяет увидеть, в каком случае некий субъект (осуществляющий правовое регулирование) сам является управленцем, а в каком -- лишь используется (управленцем более высокого ранга) как инструмент (при том, что этот «инструмент» сам использует инструмент -- правовые средства).
В основании разделения управленца и его исполнительного модуля лежит иерархия контуров циркуляции и преобразования информации в процессе осуществления целевых функций управления. Именно поэтому определить, кто перед нами (управленец или исполнительный модуль, инструмент) можно как раз исходя из анализа иерархии контуров информационного обмена о целеполагании и, соответственно, эффективности достижения целей управления, т. е. эффективности деятельности, релевантной целеполаганию. В самом общем виде схема выявления управленца выглядит так -- тот, кто ставит цели, а затем их достигает -- и есть управленец, даже если этот субъект управлял, образно говоря, используя чужие руки. Причем, принимая во внимание взаимосвязь социальных процессов, можно заметить, что субъект управления всегда ситуативно контекстуален.
Вместе с тем следует понимать, что социальная жизнь как совокупность взаимно связанных процессов с неизбежностью предполагает наличие не отдельных разрозненных связок событий, а наличие цепочек подобных связей, причем цепочек весьма длинных. В нашем случае это означает «ступенчатость» пути к цели («лестница к цели», этапы достижения цели). В таком случае то, что было следствием по отношению к одному фактору, будет являться причиной по отношению к другому. При этом каждый этап многогранен и характеризуется набором двух видов параметров -- контрольных и свободных. Контрольные параметры, служащие индикаторами достижения цели (или ее этапа), могут быть также названы целевыми показателями. Свободными являются те параметры, любое значение которых признается допустимым. Очень важно то, что свободные и контрольные параметры (в конкретной ситуации) связаны так, что изменяются через воздействие на управляемые параметры.
Помимо этого, социальная жизнь как совокупность взаимно вложенных процессов предполагает наличие субъективно устанавливаемых порядков (рангов) целей: цель первого порядка, цель второго порядка, цель третьего порядка и т. д. В случае с государственно-правовым управлением такие цели будут представлены через определенные параметры функционирования общества: экономические, медико-биологические, психологические, демографические и т. д. При этом следует отличать субъективно устанавливаемую иерархию целей от объективно существующей информационно-алгоритмической связи: 1) этапов достижения цели, 2) параметров (контрольных, управляемых, свободных), характеризующих и цель, и этапы ее достижения.
Соответственно, при выявлении субъекта управления социальным процессом речь следует вести: а) о точности идентификации данным субъектом целей некой деятельности (через точность характеристической идентификации ее параметров); б) об алгоритмически верной и полной идентификации данным субъектом всех этапов достижения целей (через точность характеристической идентификации их параметров); в) о точности идентификации данным субъектом иерархии целей.
Важно то, что отмеченные характеристики целеполагания не только различаются у разных субъектов (различие глубины идентичности целей), но и не всегда адекватно осознаются как субъектом-управленцем, так и субъектом-инструментом. Используя познавательный потенциал характеристики различных форм вины (как элемента/подэлемента состава правонарушения) в интеллектуально-волевом аспекте, можно сказать следующее. По отношению к одним этапам (промежуточным результатам) достижения цели («этап-1») некий субъект (используемый как инструмент, исполнительный модуль) мог действовать, например, с прямым умыслом (предвидя наступление результата, т. е. «этапа-1» и деятельно желая этого). И в этом аспекте он не отличался от реального управленца. Но по отношению к «этапу-2» он уже мог действовать с косвенным умыслом (предвидя наступление результата, т. е. «этапа-2», но не желая этого, а сознательно допуская). К конечной же цели (непосредственно порождаемой «этапом-2») субъект-инструмент действовал, условно говоря, с неосторожностью (не предвидел, а значит и не желал наступления данного результата, хотя мог и должен был это предвидеть).
В тех ситуациях, когда существует упомянутая ранее конкуренция управления, может иметь место специфическая ситуация, которую можно условно назвать «перехватом управления». В таких случаях объективная управленческая ошибка одного субъекта может являться целью управленческой деятельности конкурирующего субъекта. Образно говоря, в таких случаях один субъект управления подталкивает конкурента к тому, чтобы тот «пилил сук, на котором сидит» («рыл сам себе яму» и т. п.), и превращает конкурента в свой инструмент. В случае же когда у субъекта-инструмента целенаправленно сформирован нужный (субъекту управления) набор предсказуемых (для субъекта управления) стереотипов распознавания и оценки ситуаций, а также поведенческих реакций на данные ситуации (в виде принятия соответствующих решений), то субъект- инструмент будет выполнять чужую волю, достигать чужие цели, оставаясь убежденным в свободе своего волеизъявления. Как видно, в этом случае может иметь место ситуация (фактически описываемая М. Н. Козюком) -- «мы хотели достичь одной цели, а нашими руками (и средствами нормативного правового регулирования), но за пределами нашего понимания, т. е. неожиданно, непрогнозируемо для нас была достигнута иная, нежелательная для нас цель». Следует также учитывать, что цели бывают не только объективными (реальными), но и декларируемыми. И в этом случае вновь может быть аналогичная ситуация.
Так вот, тот из двух субъектов управляющего воздействия (влияния), кто имеет (в контексте изменения соответствующих контрольных параметров конкретного процесса) более низкую глубину идентификации (распознавания) контрольных параметров этапов достижения целей (являющихся причинно-следственными цепочками), тот фактически и будет являться инструментом (исполнительным модулем) в ходе управления, организуемого вторым субъектом. Иными словами, деятельность одного субъекта будет включена (как управленчески целесообразная) в деятельность другого субъекта.
Если некая цель (например, государственный переворот и гражданская война) не ставилась субъектом-инструментом («косвенный умысел», «самонадеянность»), либо ее достижение им даже не прогнозировалось («небрежность»), то в определенном смысле субъект-инструмент (исполнительный модуль) и не контролировал получение результата, хотя объективно работал именно на него, не осознавая в должной мере того, что его деятельность повышает вероятность достижения этого результата (объективной цели, поставленной управленцем более высокого ранга). При этом в определенном смысле процесс достижения цели контролировался иным субъектом (управленцем более высокого ранга), хотя такой контроль вполне может находиться за пределами осознания субъекта-инструмента какой бы официальный властный статус он не имел. Это замечание относительно высоты статуса в бюрократической иерархии является особенно важным, поскольку такой статус может включать в себя полномочия издавать нормы права, т. е. осуществлять правовое регулирование. Из чего следует вполне определенный вывод -- нет никаких оснований говорить, что при управлении посредством нормативного правового влияния управления являются нормы права) происходит так называемое контролируемое/результативное влияние, а при использовании иных средств данное влияние является неконтролируемым/нерезультативным.
Но даже если и не рассматривать ситуацию с взаимной вложенностью деятельности, а рассматривать изолированно лишь деятельность одного субъекта при том, что он, например, «хотел как лучше» и не осознавал того, что «получится как всегда», то очевидно -- такая ситуация есть результат низкой управленческой компетентности субъекта управления, но не использования иных, нежели нормы права, средств правового влияния.
Таким образом, контролируемость/результативность влияния детерминируется как первопричина тем, что средством влияния избраны нормы права. И, соответственно, «неконтролируемым», «нерезультативным» может оказаться влияние посредством как норм права, так и иных средств, т. е. неправильно отличать влияние посредством норм права от других видов правового влияния через такие признаки, как результативность и контролируемость.
Именно поэтому гораздо точнее называть то, что принято именовать правовым воздействием -- непредписывающим правовым регулированием, но не приписывать такому регулированию свойств нерезультативности, неконтро- лируемости. В свою очередь, введение в научный оборот подобного понятия позволит рассматривать целый спектр правовых средств, не относящихся к правовым предписаниям, как результативные средства контролируемого правового влияния, что довольно существенно изменит представления о государственном управлении.
Список литературы
1. Алексеев С. С. Механизм правового регулирования в социалистическом государстве. М., 1966.
2. Алексеев С. С. Общие дозволения и общие запреты в советском праве. М. 1989.
3. Астахова И. А, Попов В. В. Система права и система законодательства: проблемы толкования объективности системы права // Вестник Волгоградской академии МВД России. № 4. 2016.
4. Бабаев В. К, Баранов В. М. Общая теория права: Краткая энциклопедия. Н. Новгород, 1997.
5. Блохин Ю. В. Критерии отграничения нормативно-правовых предписаний от ненормативных в советском законодательстве: на примере нетипичных предписаний: автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1991.
6. Давыдова М. Л. Нормативно-правовое предписание как начальный уровень правовой нормативности // Конфликтология. 2011. № 4.
7. Дворецкий И. Х Латинско-русский словарь. 10-е изд., стереотип. М., 2006.
8. Кельзен Г. Чистое учение о праве и аналитическая юриспруденция // Российский ежегодник теории права. 2009. № 2.
9. Комаров С. А. Общая теория государства и права: учебник. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1997.
10. Лазарев В. В. Сфера и пределы правового регулирования // Советское государство и право. 1970. № 11.
11. Малько А. В. Механизм правового регулирования // Правоведение. 1996. № 6.
12. Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС 14-15 июня 1983 г. М., 1983.
13. О понимании советского права // Советское государство и право. 1979. № 8.
14. Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. М., 2006.
15. Попов В. В. Соотношение права и законодательства: предпосылки рассмотрения через призму семиотического треугольника // Вестник Волгоградской академии МВД России. № 2.
16. Сырых В. М. Логические основания общей теории права: в 2-х т. М., 2000. Т. 1.
17. Теория государства и права: курс лекций / под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 1997.
18. Теория государства и права: учебник / отв. ред. Н. И. Грачев. Волгоград, М., 2018.
19. ТихомировЮ. А. Правовое регулирование: теория и практика. М., 2010.
20. Честнов И. Л. Постклассическая теория права. СПб., 2012.
References
1. Alekseev S. S. Mekhanizm pravovogo regulirovani- ya v socialisticheskom gosudarstve. M., 1966.
2. Alekseev S. S. Obshchie dozvoleniya i obshchie za- prety v sovetskom prave. M. 1989.
3. Astakhova I. A., Popov V. V. The system of law and the system of legislation: the problem of interpretation of objectivity of the system of law // Journal of the Volgograd academy of the Ministry of the Interior of Russia. № 4. 2016.
4. Babaev V. K, Baranov V. M. Obshchaya teori- ya prava: Kratkaya enciklopediya. N. Novgorod, 1997.
5. Blohin Yu. V. Kriterii otgranicheniya normativ- no-pravovyh predpisanij ot nenormativnyh v sovetskom zakonodatel'stve: na primere netipi- chnyh predpisanij: avtoref. dis. ... kand. yurid. nauk. M., 1991.
6. Davydova M. L. Normativno-pravovoe predpisan- ie kak nachal'nyj uroven' pravovoj normativnosti // Konfliktologiya. 2011. № 4.
7. Dvoreckij I. H. Latinsko-russkij slovar'. 10-e izd., stereotip. M., 2006.
8. Kel 'ten G. Chistoe uchenie o prave i analiticheska- ya yurisprudenciya // Rossijskij ezhegodnik teorii prava. 2009. № 2.
9. Komarov S. A. Obshchaya teoriya gosudarstva prava: uchebnik. 3-e izd., pererab. i dop. M., 1997.
10. Lazarev V. V. Sfera i predely pravovogo regu- lirovaniya // Sovetskoe gosudarstvo i pravo. 1970. № 11.
11. Malko A. V. Mekhanizm pravovogo regulirovani- ya // Pravovedenie. 1996. № 6.
12. Materialy Plenuma Central'nogo Komiteta KPSS 14-15 iyunya 1983 g. M., 1983.
· ponimanii sovetskogo prava // Sovetskoe gosu- darstvo i pravo. 1979. № 8.
13. Ozhegov S. I., Shvedova N. Yu. Tolkovyj slovar' russkogo yazyka. 4-e izd., dop. M., 2006.
14. Popov V. V. ^^^№4 of law and legislation: prerequisites for examination in the light of the semiotic triangle // Journal of the Volgograd academy ofthe Ministry ofthe Interior of Russia. 2017. № 2.
15. Syryh V. M. Logicheskie osnovaniya obshchej teorprava: v 2-h t. M., 2000. T. 1.
16. Teoriya gosudarstva i prava: kurs lekcij / pod red. N. I. Matuzova, A. V. Mal'ko. M., 1997.
17. Teoriya gosudarstva i prava: uchebnik / otv. red. N. I. Grachev. Volgograd, M., 2018.
18. Tihomirov Yu. A. Pravovoe regulirovanie: teoriya i praktika. M., 2010.
19. Chestnov I. L. Postklassicheskaya teoriya prava. Spb., 2012.