318
К этой мере княжества начинают изредка прибегать уже с XVII в. Товарные монополии не всегда были эффективны, поскольку они требовали учета конъюнктуры рынка и, как правило, не могли эффективно действовать без участия купцов. Однако в ряде случаев они были весьма прибыльны. Так, монополия на торговлю в княжестве Сэндай рисом, в Ава — индиго, в Тоттори — лаковыми изделиями, в Цувано и Карацу— бумагой приносила немалую прибыль, облегчая финансовое положение этих княжеств. В 1830 г. монопольное право на торговлю индиго принесло властям княжества Ава около одного миллиона рё. Тем не менее власти часто были вынуждены идти на ослабление или даже отмену торговых монополий, чтобы умиротворить крестьян, поскольку монополии функционировали за счет административного принуждения крестьян продавать уполномоченным торговцам тот или иной продукт по крайне низким ценам. Протесты крестьян против навязанных ограничений объяснялись высоким уровнем развития аграрной сферы, которая становилась товарной и включала также несельскохозяйственные производства. Свобода торговли своими продуктами производства уже стала непременным условием сколько-либо нормального функционирования экономики токугавской Японии. Кроме того, монополии вели к росту цен в городах, что ухудшало положение самураев. Поэтому бакуфу во время реформ Тэмпо предпринимает беспрецедентные попытки отмены или ограничения купеческих и княжеских монополий. Но если за отменой купеческих монополий стояли сами даймё, которые были заинтересованы в большей свободе торговли, то отмена княжеских монополий была вызовом князьям.
Вторая половина токугавского периода отмечена снижением темпов роста сельскохозяйственного производства: в 1700-1830 гг. темпы роста падают в среднем с 4,5 до 2%, затем, в 1830-1870 гг., вновь происходит ускорение до 4,1% в год. Главными причинами замедления роста сельскохозяйственного производства были приостановка роста населения и замедление освоения новых сельскохозяйственных угодий.
Динамика демографического развития Японии в XVIII в. претерпела кардинальные изменения, отразившие приспособление репродуктивной модели поведения населения к реальному объему доступных ему ресурсов. Для многих районов страны критическими оказались голодные годы периода Кёхо, когда в отдельных княжествах погибло до 20% населения. Эта пиковая смертность показывала, что традиционная экономика достигла своего предела: плотность населения во многих районах Японии существенно превышала их продовольственные ресурсы. В условиях географической расчлененности территории Японии и слабого развития транспортных средств (по причине, в частности, запретов на строительство крупнотоннажных судов) даже локальный неурожай зачастую имел катастрофические последствия для населения данной местности.
Реакцией населения на периодические вынужденные голодовки стало сокращение рождаемости. Сложившаяся практика контроля над рождаемостью была многоплановой. Она далеко не ограничивалась абортами или печально известным мабики (убийством новорожденных), а включала комплекс социально признанных мер — позднее вступление в брак, меры по профилактике беременности. Немаловажным фактором изменения репродуктивной модели поведения стало стремление крестьянских семей жить по крайней мере не хуже соседей.
319
В результате ежегодный прирост населения, составлявший в XVII в. около 1%, в XVIII в. снижается до 0,3% и в дальнейшем падает до 0,1%. В абсолютных цифрах численность простого народа (без учета самураев), несмотря на колебания, практически не изменилась: в 1721 г. составляла 26,06 млн., а в
1846г.— 26,9 млн. человек.
Второй фактор экстенсивного экономического роста в первой половине токугавского периода — удвоение обрабатываемых площадей с 2,06 млн. те до
4.1 млн. те. Однако основная часть новых земель была введена в оборот до середины XVIII в. В наиболее экономически развитых районах с этого времени новые земли практически не осваивались. В целом во второй половине токугавского периода около 60% прироста сельскохозяйственного производства давало совершенствование агротехники, роль экстенсивных факторов сократилась до 40% и была значительной главным образом в периферийных районах. Увеличивалось количество сортов основных сельскохозяйственных культур. Например, к концу токугавского периода только в районе Кинай использовалось более 200 сортов риса. Улучшился севооборот — в большинстве княжеств отказались от обязательных культур. Широко использовались удобрения, которые крестьяне, как правило, приобретали на рынке. Были усовершенствованы методы предварительной подготовки почвы, а также орудия труда и техника поливного земледелия. Это привело к росту урожайности риса, основной сельскохозяйственной культуры. В начале XIX в. средняя урожайность риса достигла 1,7 коку с тана, а в отдельных хозяйствах передового района Кинай — 2,2-2,8 коку с тана (или около 3040 центнеров с га). Аналогичная средняя урожайность риса была достигнута в большинстве стран ЮгоВосточной Азии, где рис является основой сельскохозяйственного производства, лишь в 50-е годы XX
в.
Прирост в сельском хозяйстве достигался благодаря расширению производства технических культур, поскольку урожай зерновых рос медленнее: с 25,8 млн. коку в 1700 г. до 30,4 млн. в 1832 г. Однако, несмотря на снижение темпов роста, в деревне происходили важные перемены: росла производительность труда, полнее использовалась рабочая сила, шире включавшаяся в переработку и продажу сельскохозяйственной продукции.
Дополнительный заработок крестьяне получали от мелкой торговли или занятий надомным промыслом. Исследования крестьянских хозяйств показывают, что в отдельных районах дополнительная занятость приносила в среднем до 55% дохода. Более того, промышленный труд оплачивался выше, чем земледельческий, что вело к оттоку рабочей силы из села, о чем также свидетельствуют указы бакуфу и властей княжеств, запрещавшие покидать деревни, заниматься переработкой сельскохозяйственной продукции, поскольку часть земель оставалась без ухода. Периодически предпринимались меры по возвращению крестьян в их родные деревни. Однако эти указы были малоэффективны.
Повышение спроса на рабочую силу вело к повышению ее цены. В промышленном производстве все чаще начинает использоваться пришлая рабочая сила, в том числе и из других провинций. Это обусловило сокращение продолжительности найма работников, которая в среднем составляла 6,8 года в 1651-1675 гг., 2.2 года в 1701-1725 гг. и 1,1 года между 1826 и 1850 гг. С этим было связано и сокращение хозяйской
запашки до размеров, позволявших обрабатывать ее си-
320
лами одной семьи. Остальная часть земли сдавалась в аренду. Видимо, эти процессы находились в тесной связи и с сокращением размера крестьянской семьи в среднем до 5-6 человек (после 1823 г.). Причину победы нового типа семьи, близкого к нуклеарному, исследователи видят в том, что он позволял соединять земледельческий труд и труд в домашней промышленности. Кроме того, немаловажным является и то, что только в рамках нуклеарной семьи появилась реальная возможность ограничить рождаемость.
Благодаря складыванию единого национального рынка и развитию региональной специализации происходят существенные изменения в разделении труда между городом и деревней. Размещение производства в деревне давало преимущество в издержках на рабочую силу и других факторах производства, а также освобождало от цеховых ограничений и монополий, которые было трудно навя-шть крестьянству, выступавшему достаточно сплоченно. Со второй половины XVIII в. часть промышленного производства и торговли переносится в сель-жую местность, где появляются торгово-ремесленные поселения (дзайката). По ;воим размерам они приближались к небольшим городкам (большинство имело не более одной тысячи жителей), но по всем остальным параметрам (размеру, нлотности застройки, разнообразию профессиональной занятости населения, уровню культуры) они еще уступали замковым городам (кадзёмати), несмотря на то что последние переживали период упадка. Рост этих местечек особенно ускорился после 1800 г.
Численность городского населения Японии к середине XIX в. сократилась по ;равнению с началом XVIII в. на 18%, причем особенно сильно она сократилась j наиболее развитых районах страны (в районе Кинки и других районах, приле-^авших к Внутреннему Японскому морю). Этот процесс позволил в значительно юлыпей степени, чем раньше, занять крестьянство производительным трудом, юэтому в большинстве провинций, где были расположены города с сокращав-иимся населением, наблюдался рост сельского населения, особенно в пригород-шх районах. Этот процесс повышал однородность общества.
Развитие национального рынка усилило специализацию крестьянских хо-1яйств, которые в центральных районах Японии стали до такой степени товар-шми, что даже рис для собственного потребления зачастую приобретали на >ынке. Это значительно повышало производительность общественного труда, но {елало всю систему хозяйствования уязвимой для кризисов. Она нуждалась не •олько в устойчивых межрайонных связях, препятствием развитию которых бы-ia неразвитость транспорта, но и в выходе за пределы страны. Эта мысль полу-[ила уже довольно отчетливое выражение в сочинении Хонда Тосиаки (1744-821) «Тайный план для правительства»
(1798 г.).
В конце XVIII и первой половине XIX в. общественное разделение труда вы-;одит на новый уровень— обозначается структурная противоположность рай-IHOB: отрасли переработки получают преимущественное развитие в центральных >айонах, а сырьевое и главным образом продовольственное обеспечение этих •айонов концентрируется на периферии. В передовой субрегион можно вклю-[ить районы Кинай, Канто и западной Японии, лежавшие на побережье
Внут-1еннего Японского моря, которые имели изначально более высокий уровень эко-юмического развития, включая более высокую степень развития сельского хо-
321
зяйства, транспортной сети, в том числе каботажного плавания, их отличали более высокая степень урбанизации и более благоприятные климатические условия. Эти преимущества в токугавский период были усилены благодаря значительному товарному экспорту в отстающий периферийный субрегион, включавший северо-восточные районы Хонсю (Тохоку), часть о-ов Кюсю и Сикоку. Немаловажным для развития новых видов деятельности на территории центральной Японии была значительно меньшая степень административного контроля над торговлей, поскольку большую часть ее территории составляли владения сегуна. (Владения сегуна были разбросаны по 47 провинциям из 68.) Ими было сложнее управлять, но это давало возможность крестьянству и купцам развивать свое хо>-зяйство. В периферийном субрегионе преобладали владения дайте, которые, как правило, жестче контролировались местными властями. Наиболее ярким примером служит княжество Сацума с его сахарной монополией. Однако разность субрегионов в Японии не достигла такого уровня, который в Западной Европе привел к радикальному изменению социально-классового состава населения. Причинами были сравнительно небольшие размеры национального рынка, однородность природно-климатических условий, отсутствие внешней торговли.
В Японии на протяжении всего токугавского периода растут купеческо-ростовщические слои. Их финансовая активность к началу XIX в. уже не ограничивалась ростовщичеством и обменом денег, а включала мануфактурное и домашнее промышленное производство как в городе, так и в деревне. О развитии торгового капитала говорит тот факт, что в 1761 г. в Японии было более 200 торговых домов с капиталом более 200 тыс. рё. Для сравнения отметим, что в стране было всего около 300 дайте, к рангу которых относились все феодалы, продуктивность земельных владений которых оценивалась свыше 10 тыс. коку, равных по стоимости 10 тыс. рё.
Крупные торговые дома вели финансовые операции многих даймё. Так, торговый дом Коноикэ вел дела 40 даймё. Доход только от этих операций достигал 10 тыс. коку ежегодно, сумма большая, чем доход многих даймё, которых он обслуживал. Основной задачей купечества было найти способы использования накопленных средств, а они были ограниченны: торговля была ориентирована исключительно на внутренний рынок; расширение ростовщических операций было под силу лишь торговым домам, параллельно занимавшимся операциями с рисом. В этом плане показательна структура использования капитала торгового дома Коноикэ: в 1670г. 59,3% капитала шло на займы купцам, а 19%— на займы даймё; в 1706г. эти статьи соответственно составили 8,5 и 65,8% финансовых средств, а в 1795 г. займы даймё достигли уже 84,2%.
Ограничения внешней торговли, безусловно, никогда не были всеобъемлющими, поскольку торговля поддерживалась с голландскими и китайскими купцами, с Кореей и королевством Рюкю. Однако регулирование внешней торговли было важным фактором поддержания стабильности политической системы, поскольку оно ограничивало экономическую базу, а следовательно, и военную силу потенциальных противников дома Токугава. Отказ от внешней военнополитической экспансии и последующий запрет на активное ведение внешней торговли сокращали возможности развития промышленности. Несмотря на появление отдельных достаточно крупных мануфактур, традиционная экономика
322
Японии так и не достигла уровня, достаточного для автономного генезиса капитализма. Тем не менее широкое развитие товарно-денежных отношений и традиционного промышленного производства позволило сформировать культурно-хозяйственные навыки, благодаря которым Япония в XIX в. оказалась подготовленной к индустриализации.
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ Ухудшение экономического положения самураев происходило в условиях ослабления центра, который
даже в период своего максимального могущества (первая половина XVII в.) не обладал двумя важнейшими прерогативами, необходимыми для перерастания в абсолютистскую государственную структуру, — правом облагать владения даймё налогами и правом ликвидации владений.
Упадок личной власти сегунов клана Токугава, начавшийся во второй половине XVII в., в XIX в. был уже необратим, несмотря на временные контрнаступления. Причина этого заключалась в том, что фудай даймё, занимавшие ключевые позиции в администрации бакуфу, стремились скорее сохранить и даже усилить децентрализацию, чем стать на путь постепенного перехода к централизованной абсолютистской монархии. Это было результатом перерождения этой группы вассалов дома Токугава в самостоятельных владетельных князей. По существу, к началу XIX в. уже невозможно говорить о
противоположности интересов фудай даймё и тодзама даймё, которая была одним из фундаментальных оснований токугавского режима сдержек и противовесов. Враждебность между этими группами почти не ощущалась уже в начале XVIII в.; их связывали брачные союзы, ставшие обычным явлением, между различными группами владетельной знати.
Единственной отличительной чертой оставалась традиция, закреплявшая за фудай даймё преимущественное право на занятие высших должностей в администрации сегуна. Однако даже высшие административные должности давали их обладателям лишь незначительные возможности улучшения своего материального положения, так как доход от собственных владений был основным источником существования и должностных лиц администрации сегуна. После 1750г. и до падения бакуфу только семь-восемь из восьмидесяти с лишним родзю (высшие должностные лица бакуфу) получили в награду за свою службу дополнительные земельные владения, но, если не брать одиозной фигуры Танума Окицу-гу, чьи владения были увеличены с 600 до 57 тыс. коку, земельные пожалования во всех остальных случаях были незначительными. Самураи, находившиеся на службе у бакуфу или в княжествах, могли получить лишь небольшие прибавки к стипендиям.
По существу, токугавская Япония не знала оплачиваемой бюрократии, хотя в аппарате бакуфу насчитывалось 17 тыс. человек и существовало 275 типов различных административных должностей. В этих условиях тот факт, что представители нескольких кланов (Мацудайра, Абэ, Сакаи, Хотта, Мидзуно) из поколения в поколение без видимых стимулов стремились к занятию высших должно-
323
стей в правительстве сегуна, видимо, связан с отношением этих семей к службе как к части обязательств перед своими предками.
Альтернативное развитие политической системы было связано с возвышением людей типа Танума Окицугу, самураев сравнительно низкого ранга, но ставших благодаря близости к сегуну весьма влиятельными. Они всецело зависели от поддержки сегуна и стремились усилить его власть над владетельной знатью. Но для того чтобы человек, чьи взгляды были столь враждебны интересам всех групп даймё, стал фаворитом сегуна, должны были совпасть слишком многие обстоятельства. Поддержка сегуна была жизненно необходима для успеха реформ, поэтому вопрос о наследовании был чрезвычайно важен. Особенно много споров он вызывал, если не было наследника по прямой линии и выбор приходилось делать из числа симпан даймё (родственные ветви дома Токугава). Если же имелся законный наследник, то делалось все, чтобы через сёгунский двор полностью контролировать его, поэтому часто сегун на деле оказывался почетным пленником замка Тиода, не менее далеким от реальной власти, чем император в Киото.
Опасаясь усиления власти сегуна, Мацудайра Саданобу после отстранения от власти одного из самых влиятельных фаворитов, Танума Окицугу, добился в конце XVIII в. ограничения власти и сегуна, и его личных слуг. Он восстановил позиции совета родзю, совещательного органа при сегуне, и настоял на проведении обязательных консультаций с симпан даймё по важнейшим вопросам внешней и внутренней политики. Эти меры укрепили принцип консенсуса, во многом обеспечивавший мирное функционирование политической системы сёгуната в конце XVIII — первой половине XIX в., но сделали практически невозможными радикальные перемены в политической системе страны. Даже при поддержке сегуна можно было изменить немногое. Нужны были значительно более мощные стимулы, чтобы мобилизовать силы, способные осуществить кардинальную политическую реформу. Кроме того, сам сегун должен был обладать незаурядными качествами, чтобы дать старт централизаторским реформам. Однако политическая воля и реальные возможности сегуна для проведения реформ имели свои ограничения. Сегун управлял страной от имени императора, будучи официально включен в структуру императорского двора. На протяжении большей части токугавского периода эти отношения были формальными и не играли сколько-либо значимой роли, но в условиях политического кризиса они могли тормозить усилия сегуна. Будучи крупнейшим землевладельцем, сегун тем не менее не располагал абсолютным преимуществом, поскольку на долю собственно дома сегунов Токугава приходилось около 16% земель страны, а если учитывать их реальную продуктивность, то его доля в национальном богатстве была даже меньше.
Имея возможность опереться на государственный аппарат и вооруженную помощь даймё, сегуны допустили значительное ослабление своей военной силы. Если в 1633 г. они могли самостоятельно выставить армию численностью около 80 тыс. человек, то в 1862 г. уже не более 35 тыс. человек, а реально — 10-12 тыс. Кроме того, подразделения были слабо подготовлены и рассредоточены по всей стране. Их вооружение и тактика оставались на уровне начала XVII в.
К тому же харизматическими качествами обладали только первые сегуны династии Токугава (16031651); рутинный характер власти их наследников, среди
324
которых редко встречались сильные личности, не позволял надеяться на серьезные перемены. Первые сегуны династии Токугава, распределяя владения среди своих вассалов и перемещая
других даймё в более отдаленные районы, стремились облегчить защиту Эдо, поэтому около 70% земель в районах Канто и Кинки принадлежало Токугава и его непосредственным вассалам. К началу XIX в. доля земель Токугава и его вассалов в этих районах, имевших принципиальное значение для обороны столицы сёгуната, сократилась до 40%. В частности, бакуфу отказалось от правила, согласно которому родзю должны были иметь свои владения в районе Канто. Если с 1633 по 1700 г. владения только одного родзю из 22 находились вне Канто, то между 1800 и 1853 гг. владения уже 16 из 26 родзю находились за пределами Канто. Кроме того, бакуфу уже не могло свободно перемещать даймё из одного района в другой. В 1840 г. бакуфу столкнулось с отказом одного даймё выполнить указ о замене своего владения на владение в другом районе страны, а в 1842 г. комиссия бакуфу, составлявшая кадастр земель в провинции Оми, была изгнана населением. Это свидетельствовало, что позиции дома Токугава были уже не те, что прежде. Ослабление бакуфу проявилось и в отказе от использования некоторых важных прерогатив, в частности права на выморочные владения. Ранее одним из важнейших принципов был запрет на усыновление на смертном одре наследника. С 1600 по 1651 г. 58 даймё лишились своих владений в пользу сегуна, поскольку не имели законных наследников. Если бы эта практика продолжалась и дальше, дом Токугава имел бы постоянный резерв земель для награды за службу и усиления своих позиций в стране. Но от нее практически отказались. ' Появились и другие признаки слабости бакуфу. Были ослаблены наказания князей за
возникновение беспорядков в их владениях, за что в первой половине XVIII в. даймё мог легко потерять свои владения. Резко сократились новое строительство, ремонтные и мелиоративные работы — меры, существенно ослаблявшие тодзама даймё в начале токугавского периода и укреплявшие позиции бакуфу.
Во время реформ годов Тэмпо (1830-1844) бакуфу попыталось изменить уже сложившиеся отношения. Эти реформы как никакие ранее были направлены на усиление центрального правительства в ущерб власти и силе княжеств. В 1843 г. бакуфу попыталось после 70 лет забвения возродить традицию, согласно которой даймё были обязаны выполнять за свой счет работы в пользу центрального правительства, а весной 1843 г. двенадцатый сегун Токугава Иэёси совершил паломничество в храм Никко, где покоились останки основателей династии Токугава. Во время этого путешествия даймё, через чьи владения оно проходило, должны были принимать и размещать сегуна и его свиту, насчитывавшую 150 тыс. человек, охранять маршрут движения, другие выделяли своих самураев в свиту сегуна и несли охрану дворца в Эдо, пока сегун и его свита путешествовали. Это стоило им больших денег, во много раз больше, чем те, что бакуфу потратило на усиление береговой обороны. Кроме того, это свидетельствовало о намерениях бакуфу возродить порядки начала династии.
В этот же период бакуфу, ссылаясь на угрозу извне, предприняло попытку переместить даймё из районов Эдо, Ниигата и Осака, чтобы самостоятельно управлять всеми землями, прилегавшими к этим важным стратегическим портам. При этом бакуфу пыталось улучшить свои экономические позиции. Но этот приказ
325
был вскоре отменен, а затем главный инициатор реформ — Мидзуно Тадакуни (1794-1851) был смещен со своего поста под предлогом личной нечестности.
Провал реформ Тэмпо явился наиболее ярким свидетельством слабости бакуфу. Это была одна из последних попыток усилить власть сегуна. С поражением политиков, пытавшихся провести эту реформу, ведущей стала тенденция к политической децентрализации страны. Каждое княжество было озабочено собственным положением. Все чаще принципиальные решения принимаются на периферии. Нередкими были запреты на вывоз продовольствия за пределы княжеств в голодные годы, независимо от того, насколько неурожай поразил соседей. Князья стали все больше демонстрировать свои богатства, роскошь, военную силу. Они стремились усовершенствовать свои воинские формирования, приобрести новые виды оружия. Росла взаимная подозрительность между князьями и бакуфу. Последнее обстоятельство грозило разрушить хрупкий баланс, на котором покоился внутренний мир в Японии начиная с 1615г.
Важным показателем кризисного состояния экономики и политического положения токугавской Японии были многочисленные крестьянские выступления. В начале XVIII в. в стране происходило в среднем пять крестьянских выступлений в год, во второй половине столетия их число увеличилось до 15, в 1833-м — уже 33, а в 1866 г. — около 40. Большая часть крестьянских выступлений была направлена против попыток увеличения налогов и предоставления монопольных привилегий купечеству. Так, из 29 выступлений, произошедших с 1801 по 1837 г. в