княжестве Мориока, 21 было вызвано этими причинами.
Вкрупнейшем восстании в этом княжестве в 1847г. участвовало 120 тыс. крестьян. Восставшие требовали отставки некоторых высокопоставленных должностных лиц, отказа от практики монопольной скупки товаров; отмены вновь введенных налогов на оплату жалованья чиновников княжества, назначенных для сбора налогов; отмены всех налогов на торговлю с другими княжествами; изменения порядка сбора налогов, в частности определение доли налога, которая вносилась деньгами. В конечном счете власти княжества были вынуждены капитулировать перед восставшими и приняли все их требования. Аналогичная борьба происходила во многих княжествах, но налоговое бремя крестьян оставалось без изменений более сотни лет.
Помимо восстаний в сельских районах изредка восстания проходили и в крупных городах. Социальное расслоение горожан становилось особенно наглядным, когда беднейшие слои горожан поднимали «рисовые бунты», вызванные нехваткой риса или высокими ценами на него, установленными оптовыми торговцами и ростовщиками. Первый голодный бунт (утиковаси), во время которого беднота громила дома и склады крупных торговцев рисом, вспыхнул в 1733 г. в Эдо. В 1789 г. выступления городской бедноты прокатились по городам Эдо, Осака, Киото, Канагава, Кагосима и др. Обычно такие выступления происходили в голодные годы.
На 30-е годы XIX в. приходится череда голодных лет (1833-1837), когда неурожай охватил многие районы Японии, с севера до юга. Наиболее тяжелые бедствия пришлись на 1836-1837 гг., когда многие крестьяне устремились в большие города, надеясь найти там пропитание. Цена на рис в Осака к 1837 г. возросла в три раза по сравнению с 1833 г. В некоторых городах цена на рис возросла
326
в 4-5 раз. На этот период приходится около 74 выступлений в городах. Особый резонанс во всей стране вызвало восстание 1837 г., когда 300 сторонников бывшего судебного исполнителя Осио Хэйхатиро попытались захватить власть в г. Осака. В восстании приняли участие ремесленники, крестьяне, бродячие самураи, парии. И хотя оно было подавлено в течение 12 часов, восставшим удалось разгромить дома и склады торговцев рисом, поджечь несколько городских кварталов.
Втом же году вспыхнули десятки крестьянских и городских восстаний по всей Японии. Все они были подавлены силой, но в ходе подавления беспорядков наглядно проявилась военная слабость бакуфу. Дальнейшее развитие требовало усиления репрессивного аппарата, а путь к этому лежал через формирование абсолютистского государства. Эта задача не вполне осознавалась современниками, которые еще пытались выйти из создавшегося положения путем реставрации общества на основе традиционных конфуцианских добродетелей (тюкко).
Впоследнее столетие существования сёгуната большую популярность получили новые учения — учение княжества Мито, учение школы национальных наук (кокугаку), — призывавшие к возрождению исконно японских духовных ценностей и возвращению реальной политической власти императору (фукко), к изучению западных наук, а также новые религиозные течения. Прежде всего следует отметить усилия школы княжества Мито (митогаку), которое благодаря своей близости к бакуфу имело возможность более критично оценивать текущее состояние дел в обществе. Традиционные культурные ценности и идеологические постулаты казались теперь недостаточными, чтобы обеспечить процветание, порядок и спокойствие в стране. Наиболее значительным проявлением поиска новых идеологических форм явилось появление националистической концепции кокутай, которая провозглашала возврат к историкомифологическим истокам японского народа, а также требовала переосмысления связей и отношений внутри общества, подчеркивая единство его составляющих. В этом виделся залог выхода из усиливающегося хаоса и становления Японии как сильного, богатого и независимого государства.
Вэтой концепции были заложены идеи, предопределившие возрастание роли императора. Считалось, что в его фигуре воплощается народ в целом и что император отвечает за священную землю предков, унаследованную им от богини Аматэрасу, в отличие от сегуна или даймё, которым были вверены порядок и благосостояние только ее отдельных частей. Эта же концепция предопределяла усиление влияния синтоизма вопреки господству конфуцианства.
Ситуация усугублялась возраставшим внешним давлением на Японию западных держав, преследовавших цель установления дипломатических отношений и открытия страны для торговли. Особенно активно в этом направлении действовали Англия и США, тем более что к середине XIX в. Япония уже находилась всего лишь в 18 днях пути от западного побережья Америки и занимала выгодные позиции на пути в Китай. Внимательно за действиями своих конкурентов следила Франция. Россия также прилагала усилия к налаживанию отношений с
Японией (посольство А.Лаксмана, 1792-1793 гг.; посольство Н.П.Резанова, 1804 г.).
В первой половине XIX в. давление западных стран не принесло результатов, хотя бакуфу было вынуждено усилить береговую оборону Хоккайдо и северной
327
части Хонсю. Это легло большим бременем на правительство страны, поскольку внешние отношения были в исключительном ведении бакуфу. Особенно остро проблема отношений с внешним миром встала после поражения Китая в первой «опиумной» войне (1839-1842). Внешнее давление стало восприниматься как неотвратимая угроза. В 1841 г. бакуфу дало аудиенцию Такасима Сюхану, который в своем обращении призывал взять на вооружение западный военный опыт. Ему дали возможность продемонстрировать свои артиллерийские орудия, сделанные по западным образцам. Бакуфу не только приобрело несколько орудий, но и поручило своим чиновникам освоить опыт и подготовить сотню мушкетеров, способных вести бой на западный манер. Однако потребовались еще несколько десятилетий и существенное усиление внешнего давления на Японию, чтобы произошли принципиальные изменения в ее политической структуре.
Часть II Включение Востока
в международную экономическую систему и начало социально-политической модернизации
Глава 1
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ В СТРАНАХ ВОСТОКА
Наступление колониализма и воздействие на страны Востока западной буржуазной цивилизации вызвали в них различную реакцию.
Развернулись традиционалистские восстания, направленные как непосредственно против конкретной колониальной державы, так и против той ломки традиционных основ жизни, которая была вызвана косвенным влиянием колониальной политики в целом. К таким движениям можно отнести восстание Дипонегоро на Яве, бабидские восстания в Иране, сипайское восстание в Индии, тайпинское восстание и восстание ихэтуаней в Китае, движение падри, а затем Ачехскую войну на Суматре и множество других форм вооруженного сопротивления. Вместе с тем западное проникновение, обострив внутренние противоречия в обществе, способствовало усилению социального антагонизма, что в ряде стран привело к социально-политическим катаклизмам, о которых рассказано в главах, посвященных истории отдельных стран.
Интеллектуальная элита стран Востока стала искать пути к духовному возрождению своих народов в новых условиях. Им также уделено внимание в главах по странам, и этот материал обобщен в главе 1 части III.
Наконец, господствующая прослойка стран, оставшихся более или менее независимыми, пыталась провести реформы армии, управления, государственных институтов, социальных отношений и системы образования, с тем чтобы противостоять натиску Запада. В некоторых случаях их можно даже назвать «революцией сверху». Характерные черты таких реформ и их результаты мы постараемся показать в данной главе.
С реформаторскими попытками в независимых странах важно сопоставить те преобразования, которые проводили колонизаторы в подчиненных им странах в
329
процессе приспособления их обществ и экономики к потребностям метрополий. Реформирование социальных отношений в колониях и внедрение в них некоторых принципов европейского государственного строя и права имели, конечно, свои особенности, связанные с их насильственным характером, однако сходство если не методов, то результатов этих усилий также наблюдается и дает материал для размышлений об общих тенденциях модернизации стран Востока.
ПОЛИТИЧЕСКИ НЕЗАВИСИМЫЕ ГОСУДАРСТВА В востоковедной литературе утвердилось представление о том, что реформы на Востоке начинались с
перестройки армии или во имя ее. В действительности реформирование армии было частью более широкого социально-политического и правового переустройства общества. С конца XVIII в. правящие круги феодально-бюрократических государств стали постепенно осознавать гибельные последствия охватившего их государства глубокого социально-политического кризиса. Чувство опасности усугублялось военными поражениями некогда непобедимых армий. Превосходство европейцев на поле
боя убедило правящие группировки в необходимости обратиться к изучению политических и культурных достижений Запада, чтобы перенести их на почву своих государств.
Не случайно султан Селим III, прежде чем начать реформу армии, просил свое окружение высказать пожелания относительно мер, которые следует принять ради восстановления могущества державы. А столетие спустя молодой китайский император Гуансюй (Цзайтянь) перед началом «Ста дней реформ» пожелал ознакомиться с историей государственных реформ нового времени, заказав инициатору преобразований Кан Ювэю составить записки о деятельности российского императора Петра Великого, преобразованиях, осуществленных в Японии, Франции и Англии, а также о пагубных последствиях неудачи реформ в Польше, завершившихся ее разделом, и в Турции в связи с отменой конституции Абдул-Хамидом II.
Несмотря на то что в ходе реформ восточные правители и их окружение заимствовали некоторые современные им европейские институты (прусскую конституцию — в Японии, принципы организации Национального собрания Франции — в Османской империи), в целом в своей реформаторской деятельности они повторили, хотя и в интерпретации собственной культуры, опыт преобразований европейских абсолютистских монархий XVIII в.
Надо сказать, что в самой Европе понятие «реформа» (от лат. reformatio) вошло в политический лексикон, как и большинство современных социально-политических терминов, не ранее середины XVII в. и с ним ассоциировалось в европейском общественном сознании представление о преобразованиях правовых и политических институтов. На Востоке же и в XIX в. реформы осмысливались не как трансформация, а как восстановление исконного, истинного порядка вещей. Между тем по сути знамением этого века стали модернизационные реформы, нарушавшие традиционный строй общества в духе нового — в более или менее отдаленной перспективе буржуазного — развития.
330
Так, эпоха преобразований модернизационного характера в Османской империи именовалась «Танзимат», т.е. время «упорядочивания» общества. В преамбуле к Гюльханейскому хатт-и шерифу, провозгласившему начало преобразований 1840-х годов, сообщалось о том, что порядки в империи пошатнулись из-за отступления от истинного устройства прошлого, основанного на священных законах Корана, и эти порядки надлежало восстановить. Преобразования в Японии периода Мэйдзи (Мэйдзи ист, букв. «Обновление эпохи Просвещенного правления») или «изменение существующих законов» (бэнь чен фа) в Китае в эпоху «Ста дней реформ» потребовали от их инициаторов ради идеологического обоснования своих шагов апелляции к авторитету древности и древних — к преобразованиям VII в. в Японии, произошедшим после «переворота Тайка» и заложившим основу японской государственности, и к учению Конфуция в Китае. Даже необходимость создания современной армии обосновывалась, например, Аббас Мирзой в Иране ссылками на Коран и шариат, в Бирме — ссылками на заповеди буддизма.
Объяснение этого феномена, т.е. осмысления переустройства общества как возврата к прошлым установлениям, по-видимому, следует искать в инертности общественного сознания восточных социумов, а также в том, что преобразования проходили под давлением Запада и во многом по образцам Запада и этим укрепляли в общественном сознании стремление к самоидентификации с помощью древних основ собственной культуры.
Модернизационным реформам, как правило, предшествовало знакомство различных социальных кругов с европейской культурой, осуществлявшееся по самым разным каналам: через посещение Европы в составе первых дипломатических миссий, через контакты с христианскими миссионерами, купцами, европейцами — пленниками пиратов или ренегатами, перешедшими на службу к восточным владыкам, авантюристами, политическими беженцами, через собственных подданных-христиан, не прерывавших давние торговые, религиозные, культурные связи с Европой, наконец, на поле боя в ходе вооруженного противостояния. В процессе этих контактов происходили первые заимствования европейских достижений в сфере вооружения, образования, быта, позже и машинной техники. В Османской империи эти заимствования совершались еще в ляле деври («эпоху тюльпанов»), т.е. в первой половине XVIII в.; в Японии и Китае на них основывалась политика «самоусиления» второй половины XIX в., и они осуществлялись уже в иных технико-экономических условиях и в силу других политических императивов. В ходе этих контактов и заимствований в среде образованной, преимущественно правящей элиты возникли интерес к европейским политическим порядкам и научным знаниям, а также представление о пользе заимствований европейских достижений в дополнение к своей культуре, еще не подвергавшейся критике.
Процесс вовлечения обществ Востока во всемирные хозяйственные связи и их военно-политические и культурные контакты и столкновения с державами Европы, иными словами европейский «вызов», в XIX в. коснулся всех стран Востока, однако «ответы» на этот «вызов» были различными, как и политические последствия самих контактов. Быстрее и более органично включились в модернизацию с европейскими заимствованиями общества с феодально-бюрократи-
331
ческим типом государственности, к этому времени испытывавшие кризис всех сторон жизни (наиболее очевидно он проявился в Японии). Большинство из них в дальнейшем сумели сохранить свою государственность, а Япония даже превратилась в колониальную державу. Та же часть патриархальных государств Востока, которая успела встать на путь внутренних преобразований до своего колониального закабаления (Бирма, Сиам), решала в ходе реформ преимущественно проблемы собственного политогенеза. В целом же патриархальные государства пережили модернизацию, а чаще только вестернизацию, уже в колониальном варианте, как и прочие восточные общества.
Подобные кардинальные различия реакции обществ Востока на европейский «вызов» позволяют полагать, что социумы с феодально-бюрократической государственностью были более подготовлены к восприятию европейских институтов. Иными словами, вектор исторического движения этих обществ до известной степени сближался с европейским. Впрочем, импульсы, время, смысл и эффективность модернизационных реформ различались и в феодально-бюрократических государствах, притом что направление преобразований по сути было общим.
Модернизация на пути реформ обрела необратимый и более завершенный характер лишь в Японии, хотя началась она там почти на полстолетия позже, чем в Османской империи, только после политического переворота, именуемого в литературе «Реставрация Мэйдзи» (1867-1868). Инициировались реформы образованными кругами и антисёгунской группировкой правящего класса, поддержанными массовыми выступлениями различных социальных слоев вплоть до простонародья, которое в остальных феодально-бюрократических государствах включилось в современную политическую жизнь значительно позже, преимущественно в эпоху «пробуждения Азии».
Ранее других к модернизационным реформам приступили Османская империя и ее полусамостоятельные вассальные владения — Египет и Тунис. Инициаторами ранних реформ были сами правители — турецкие султаны Селим III и Махмуд II, египетский паша Мухаммед Али и тунисский бей Ахмед, окруженные советниками-единомышленниками. (Пожалуй, только Мухаммед Али жаловался на свое одиночество и тяжесть ответственности за судьбу преобразований.) Все эти самовластные правители не были сознательными реформаторами в том смысле, что они не руководствовались некоей целостной концепцией преобразований, не говоря о том, что в своих реформаторских устремлениях они не переступали тот предел, за которым следовало ограничение их самодержавной власти.
Селим, начавший реформы под влиянием внешней военной угрозы и внутренних беспорядков, сосредоточил свое внимание на укреплении вооруженных сил, военной промышленности и расширении учебных заведений военного типа. Он одним из первых восточных правителей прибег к содействию европейских советников. Проводимые им мероприятия, в том числе создание новых воинских подразделений, образование Консультативного совета при своей особе и учреждение постоянных дипломатических представительств в столицах европейских держав, получили общее название низам-и джедид («обновленное устройство»). По-видимому, Селим имел более широкие представления относительно насущных государственных преобразований, о чем свидетельствует его поручение дипломатической миссии, направленной в Вену в 1791 г., за год до начала реформ,
332
ознакомиться с государственным устройством, организацией финансов и армий европейских стран. Однако он так и не сумел преодолеть противодействия своей реформаторской деятельности со стороны традиционалистских кругов.
Мухаммед Али сформулировал принцип своей реформаторской политики в следующих словах: «Низам-и джедид без внутренних преобразований — ничто». И не выпуская из поля зрения военную реформу, он, подобно Петру I — этому идеалу самодержца-реформатора многих восточных правителей XIX в., — позволил себе осуществить то, что не мог даже вообразить ни один суверенный правитель Востока. Он перестроил почти все сферы общественно-политической и культурной жизни Египта, превратив поначалу в собственность государства едва ли не все источники доходов и средства производства. Но Мухаммед Али, гениальный политик, был личностью харизматической, данной Египту в критический момент политической истории, и в силу этого получившей свободу действий, которую и реализовал методами абсолютистско-деспотическими.
Султана Махмуда II к реформам побуждал уже один только пример его непокорного египетского вассала, едва не захватившего стамбульский трон. Вместе с тем Махмуд II и его ближайшее окружение отдавали себе отчет в угрозе распада империи под влиянием национально-освободительного движения балканских подданных султана (зятю Махмуда II Халиль-паше принадлежат слова: «Если мы не пойдем путем Европы, то нам не останется ничего другого, кроме как вернуться в Азию»). Поэтому сразу же вслед за реформой армии султан уделил внимание реформированию структуры управления, а также отчасти судебно-правовой и сословной системы, заложив основы Танзимата.
Осуществление реформ Танзимата выпало на долю образованных западников — Мустафы Решид-
паши и его учеников и последователей Фуад-паши и Али-паши. В Тунисе ту же роль сыграл политик и литератор-просветитель Хайр-аддин-паша. Эта плеяда реформаторов, хорошо знакомая с политическими порядками Западной Европы и отчасти с идеями французского Просвещения, видела свой политический идеал в конституционной монархии. В сущности, их деятельность была направлена на провозглашение и внедрение в политическую жизнь империи законов, ограничивавших самовластие правителей и чиновников.
Середина столетия в Османской империи отличалась интенсивным политическим развитием и относительно быстрой радикализацией общественно-политической мысли. Решид-паша казался Фуадпаше и Али-паше почти традиционалистом, а к концу деятельности этих сановников-реформаторов в обществе уже возникла политическая оппозиция в лице «новых османов», открыто отстаивавших идеи конституционализма и парламентаризма, и солидаризирующегося с ними либерального чиновничества. Под давлением этих кругов в условиях внутриполитического кризиса декабря 1876 г. была введена конституция с последующим избранием парламента.
Политическая ситуация в Египте и Тунисе 1860-х годов поставила их правителей, еще находившихся в формальной зависимости от турецкого султана, перед задачей легитимации своей власти и поиска внутренней социальной опоры. В результате в Тунисе, раньше чем где-либо на Востоке (апрель 1861 г.), была провозглашена конституция и на ее основе избран Верховный совет, а в Египте
333
хедив Исмаил даровал стране в 1866 г. Органический закон и представительный орган — Консультативное собрание, хотя общественное движение за принятие конституции и выборы парламента возникло лишь накануне восстания Ораби-паши.
Взначительно более ограниченных рамках были сделаны попытки проведения реформ в Иране в середине века (1848-1851) и почти полвека спустя в Китае (1898 г.). Инициатива реформ в Иране исходила из придворной среды и осуществлялась при покровительстве шаха, а в Китае программу преобразований разработал при благосклонном внимании молодого императора чиновник невысокого ранга Кан Ювэй, активно поддержанный низкоранговым и внеранговым чиновничеством, отражая уже интересы включившегося в политическую жизнь оппозиционного общественного слоя. Кан Ювэй справедливо полагал, что Китай исчерпал возможности своего движения по пути политики самоусиления и дальнейшее укрепление государства возможно лишь через реформы общественнополитического строя. Из-за сопротивления традиционалистских кругов задачи модернизационных реформ и в Иране, и в Китае решались преимущественно в ходе революций начала XX в.
ВКорее и Вьетнаме модернизация была проведена колониальными властями, хотя идейные предпосылки для самостоятельных преобразований содержались в корейском учении кэхва ундон («Движение за реформы») 1870-1880-х годов. Народные волнения и восстания, сотрясавшие эти страны, не позволили реализоваться нормальному политическому развитию. В результате в Корее реформаторы, которым противостояли и традиционалисты, и массовое движение, попытались найти поддержку у японских политических кругов, преследовавших на деле колониальные цели, чем дискредитировали себя в глазах всего корейского общества.
Разрыв во времени в проведении модернизационных реформ в конфуцианском регионе и ближневосточных мусульманских государственных образованиях был значительным, что обусловливалось прежде всего характером их взаимоотношений с Западной Европой. К началу XIX в. Османская империя имела долгую историю военно-политического и дипломатического противостояния с Европой. Более того, Порта до известной степени еще в XVIII в. интегрировалась «в концерт» европейских государств, вступая с ними в союзнические отношения и блоки. Даже изоляционистская политика североафриканских арабских государственных образований никогда не означала их полного закрытия. Изоляция дальневосточных государств, облегченная их территориальной удаленностью от Европы, также никогда не была абсолютной, однако конфуцианским правящим кругам, убежденным в самодостаточности и безусловном превосходстве их культуры, удалось предельно ограничить контакты с Западом и задержать тем самым процесс модернизации.
Вместе с тем можно полагать, что особенности дальневосточных земельных, административноуправленческих и правовых институтов (более выраженные частноправовые черты землевладения, господство бюрократических форм управления, наличие кодифицированного права, т.е. те сферы общественно-политической жизни, которые в первую очередь подверглись преобразованиям в мусульманском ближневосточном обществе) позволили конфуцианским государст-
334
вам включиться в модернизацию общественно-политического строя позднее и на более высоком уровне своего социально-экономического и общественно-политического развития. Действительно, во второй половине XIX в. и Япония и Китай оказались в состоянии, еще до проведения модернизационных реформ, в значительно более широких масштабах заимствовать современные им