§ 13. Психология юриста
юриста равноправно становится в один ряд с разработанными Шпрангером «формами жизни». Но справедливость, следуя Шпрангеру, имеет решающее значение для «душевной структуры» юриста в двояком смысле: как идеальная и как позитивная справедливость, то есть как правовая стабильность.
Справедливость и правовая стабильность характеризуют различные и даже противоположные стороны юридического мышления. Справедливость формирует надпозитивистское (uberpositive) и прогрессивное, а правовая стабильность - позитивистскую и консервативную правовые позиции. Право в смысле порядка противостоит справедливости. «Правовой человек» как неспециалист больше ориентируется на справедливость, а как профессиональный юрист - на правовую стабильность. Соответственно, по Шпрангеру, первый скорее «правовой идеалист», второй - «правовой формалист», или, если не прибегать к ценностным суждениям, - «правовой реалист». Именно поэтому можно сказать, что правовое чувство неспециалиста и профессионального юриста следует оценивать по-разному: критерием правового чувства профессионального юриста служит то, насколько трудно ему примириться с несправедливостью действующего права; правовое чувство неспециалиста проверяется выяснением того, способен ли он примириться с несправедливостью действующего законодателя в интересах правовой стабильности.
Если мы хотим образно представить себе эти две формы жизни «правового человека», то, с одной стороны, можно было бы вспомнить Шиллера, который призывает3 дотянуться рукой до неба и достать находящиеся там неотъемлемые и неотчуждаемые права (и при этом восхваляет благословенный священный порядок), а с другой - Гете'97', который скорее смирился бы с несправедливостью, чем с отсутствием порядка (но при этом жаловался, что о правах, с которыми мы рождаемся, речь, к сожалению, не шла бы).
Обе правовые структуры, если они не способны к взаимопроникновению, ведут к вырождению. С одной стороны, стоит добропорядочный обыватель, которого в его ипостаси госслужащего называют бюрократом и которого нам представляет Гете в его буржуазном облике во вре-
971О высказываниях Гете по поводу «Справедливость - порядок» см Trentin, La cnse du droit et de L'Etat, 1935, S 274 f
Призыв Локка к Небесам, (appeal to the Heaven) (см. del Vecchio, Giustizia, 2Ed., 1924, S. 73).
115
Философия права
мя пасхальной прогулки. С другой стороны, романтичный поборник справедливостит>. Справедливость, как было показано, - абстрактная категория, которую можно наполнить любым содержанием. Так что злоупотребление бесцельной справедливостью может и чудовищу придать идеальный вид (Робеспьер). Справедливость - «полярная», обоюдоострая ценность. С ней следует обращаться довольно жестко, чтобы добиться ее применения в соответствии с ее сутью. Справедливость, которая не побеждается постоянно любовью, превращается в несправедливость, подобно тому как милость оборачивается слабостью, если она со своей стороны постоянно не побеждается справедливостью. Справедливость без любви вырождается в «самосправедливость», или справедливость ради себя самой, и, как следствие, вытесненные жизненные силы рано или поздно жестоко отомстят ей. Шекспир в пьесе «Мера за меру» дал в образе наместника Анжело метафорическое изображение ревностного поборника права, скатившегося в бездну справедливости ради справедливости и несправедливости, бунта вытесненных и одичавших желаний против справедливой для самой себя нормы.
Правовая стабильность, подобно справедливости, таит в себе даже больше опасности, поскольку в той же мере требует человека и жизнь соизмерять их понятиями. Понятие характеризуется в отношении постоянства потока жизни как дискретное, а в отношении конкретных жизненных явлений как общее. Не впадая в парадокс, можно сказать, что в принципе не существует прерывности потока жизни, особенности отдельных действий, а существует лишь неменяющийся человек во всей его полноте и целостности или, вернее, вечно текущая полнота его жизни. Жизнь и человек состоят не из отдельных действий, как и море не состоит из отдельных волн. Они представляют собой общности, совокупности отдельных элементов взаимно переходящих друг в друга движений одного нераздельного целого. И, может быть, наиболее болезненным шоком для людей, попавших под бездушные жернова права, является то, что они вынуждены в бессильном отчаянии мириться с искажением реальности, порождаемым картиной одного отдельно взятого конкретного деяния на фоне общей картины одной отдельно взятой конкретной жизни, из которой это деяние насильственным образом вырвано. И объясняется такое искажение тем, что данное деяние в своей единичности и вся жизнь, из которой оно вых-
т) О правовом фанатизме как о «неистовстве пустой абстракции» (raised raisonnante, по Тэну) см. Curt Geyer. Der Radikalismus, 1923, S. 96. -Наиболее благоприятная схема для политического радикализма!
116
§ 13. Психология юриста
вачено, рассматриваются под углом зрения этой случайной единичности. Но суть правовой науки как раз и заключается в стремлении видеть отдельные деревья, а не лес.
Юрист же смотрит на отдельного человека и на отдельный казус всегда лишь сквозь призму обобщенных определений закона, лишь как сквозь плотную завесу, которая позволяет увидеть лишь самые общие очертания - в точности, как сквозь повязку на глазах Фемиды4. Чтобы убедиться в том, насколько обедненно право опосредует действительность, достаточно сравнить биографию какого-нибудь великого человека с ее отражением в юридическом зеркале. Для «правового человека» наследство Гете состояло бы из его свидетельств о рождении и смерти, из документа о его приеме в адвокатуру, из свидетельства о браке и свидетельства о рождении его сына, из записи в поземельной книге о его доме на имя жены и о дачном домике на Штерне, из договоров с издательствами на его произведения и из его назначения на должность тайного советника'99'. Таким образом, конкретная индивидуальность с точки зрения ее юридической значимости принимается во внимание только в ее самом абстрактном качестве - а именно в качестве некоего конкретного индивида. Правовое мышление требует иметь дело с данной конкретной жизнью, но только в ее самом общем, абстрактном виде. В сущности, в превосходстве силы абстракции, серьезно упрощающей всю полноту жизни, заключается преимущество римского права перед немецким. Юрист должен быть способен увидеть в живом человеке юридическую схему. Именно это дало повод Толстому вынести обвинительный приговор юристам: «...все эти люди считают, что в жизни существуют обстоятельства, при которых отношение человека к своему ближнему не имеет значения»5. Эту особенность правового мышления отмечает также Шпрангер, когда он приписывает ему «ближайшее родство с научным мышлением» и стремление находить теоретически обоснованные закономерности общего порядка. Да, некоторые даже говорят о непосредственном сходстве юриста с математиком. Подобно математику, который во всем пестром многообразии действительности должен увидеть лишь
""А.Б. Шмидт (Goethe-Kreis и. deutsche Rechtsgeschichte, 1935) рассматривает как юридически значимое в жизни Гете лишь в трех аспектах: 1. Его дворян- ство. 2. Приобретение имения Обер-Росла. 3. Авторские права на его произ- ведения.
Об этом символе см. Е. к Moelkr, Zeifschrft f. christi. Kunst, 1905, S. 107 ff., 142 ff.
CM. Saphir. Dostojewsky u. Tolstoi, 1932, S. 78 ff.
117
Философия права
пространственные и поддающиеся численному выражению отношения, юрист обязан принимать во внимание только совершенно определенную картину общего плана, передающую лишь грубые контурные очертания всего красочного многообразия и образного богатства жизни. И в самом деле, Савиньи охарактеризовал правовую науку как «математику (посредством) понятий». А в одном из своих последних сочинений, в котором речь шла о пригодности к юридиче-
ской профессии, он выдвигает тезис: «плохой математик - плохой юрист»6.
Это отнюдь не означает: хороший математик - хороший юрист. Для анахроничного образа мышления юриста «не от мира сего» характерен профессиональный навык, в наши дни окончательно утерянный,-видеть всю полноту быстротекущей жизни, - ибо полнота жизни вырабатывала обязательную привычку у нее учиться. Эта архаичная форма вновь возникает, когда «правовой человек», имея дело со справедливостью и правовой стабильностью, забывает о третьей составляющей идеи права - целесообразности. Подобно тому, как идея справедливости и правовой стабильности сближает его с «теоретическим человеком», идея целесообразности роднит его тип мышления с типом мышления общественных и политических деятелей.
До сих пор мы ориентировали образ «правового человека» на объективное право. Однако он относится к субъективному праву. Если этот образ в своей объективно-правовой ипостаси находит свое воплощение прежде всего в судье, то в субъективно-правовом смысле он принимает образ борца за право. Правовое чувство<ш как чувство собственного права, характеризующего такого борца, проявится лучше всего и будет наиболее точно понято при сравнении со своим антиподом - совестью7.
Следует прежде всего четко осознать проблематику двойственности этических голосов, звучащих в каждой человеческой груди, - проблематику этического законодательства: одни этические законы лишь налагают обязательства, другие - наделяют правом требования; одни
0001 О правовом чувстве см. Hoche, Das Rg in Justiz и. Pohtik, 1932; Engelhard, ZfdgesStrW, Bd. 44, S 57 ff.
6CM. Hollenberg. Jurist ohne Eignung ,1931
7Противоположную точку зрения высказывает hay. Rechtsnorm u. Entscheidung, 1929, S. 90. Правовое и нравственное чувство как одна сущность. Rumehn.
Rechtsgefuhl u. Rechtsbewubtsein, 1915, S. 30. Правовое чувство как однокорен-
ное с «Совестью». Оба, однако, имеют в виду «чувство собственного права».
118
§ 13. Психология юриста
связывают волю, другие, наоборот, ее освобождают; одни - альтруистичны и сдерживают собственные эгоистические побуждения, другие оправдывают собственную заинтересованность и заключают союз с эгоизмом. Прислушаемся на мгновение к их диалогу.
Совесть говорит: «Тебя ударили по правой щеке, подставь левую. С тобой хотят поспорить и отнять платье, отдай также пальто». Но правовое чувство возражает: «Не давай другим безнаказанно попирать свои права. Кто превращает себя в червя, не может после этого жаловаться, если его топчут ногами» (Кант). «Но я говорю вам, - вновь вступает совесть, - вы не должны противостоять злу!». Однако правовое чувство настаивает: «Лучше быть собакой, если меня должны пинать ногами, чем человеком!» (Кляйст). И вновь совесть: «Да возлюбите врагов своих, благословите проклинающих вас». И правовое чувство в ответ: «Борьба за право - моральный долг самосохранения» (Иеринг). «Блаженны миролюбивые», - говорит совесть. И тут же правовое чувство: «На чьей стороне право, тот должен вести себя грубо. Вежливое право ничего не значит» (Гёте). Эти слова не заставят совесть замолкнуть. Подобный диалог может длиться бесконечно. Но и мы, в свою очередь, не хотим дать последнее слово той или иной стороне. Мы сами, каждый из нас, представляем собой место действия двух этических систем, противоречия между которыми кажутся непреодолимыми: одна система - система долга и любви, мира и покорности, другая - система права и чести, борьбы и гордости. С принятием христианства трещина пролегла через нравственный мир и нравственную жизнь каждого индивида: рядом с нашей христианской совестью неразделимо стоит дохристианское правовое чувство. Мы - набожные христиане и одновременно убежденные дуэлянты, или в одинаковой мере верим в бога любви и в право войны. Ибсен силой своего таланта вскрыл весь драматизм этической казуистики наших противоречивых душ. В его драмах подавляемые жизненные права Фру Альвинг, Росмера, строителя Сольнеса протестуют в этическом плане против тирании обязанностей, враждебной жизни. Вновь и вновь древние боги «тролли», которых христианство превратило в уродливых гномов, восстают против деспотии христианской совести.
Канту впервые удалось примирить и систематизировать эти два этических мира, враждующих между собой. Позднее Иеринг вновь воспламенил ход его мыслей огнем своего красноречия: для него борьба За право была борьбой за возможность исполнять моральный долг, борьбой за этическое самоутверждение. И тем самым он вкладывал в право содержание моральной обязанности. Равновесие между правовым чувством и совестью, как его представляли себе Кант и Иеринг,
119