ность беру... Правда, другим, ближним никому ничего не делаю: сух и далек от них... Но когда это при И.Б. как-то высказал, она: «Почему? Ты много делаешь...» — имея в виду, наверно, мою мысль и путь особый, что я прокладываю в жизни — другим на пример свободы и творчества: что можно — все!...
Да и эти вот писания национальных образов мира! Никакой от них не имею корысти, кроме радости любознания и понима ния. А ведь тоже служение это — народам, каждому: помощь ему в самопонимании. Вот: не человек отдельный, а народ и наро ды — мои ближние, кому служу. И будет это каждому народу некое эзотерическое ведание своего смысла и предназначения.
Позвонил вчера знакомым грузинам спросить: как по-гру зински «Бог»? Подошел муж, но отвечать на вопрос подозвал жену... И вот уже характерное для грузинства: рассудочность жены, в отличие от более фантастически живущего мужчины. Так это и в «Витязе...». Да и в «Пережитом» Акакия Церетели разность отца и матери в семье как раз по этой линии идет: она — правильна, а он — чудак... Да и то, что чемпионки мира по шах матам — грузинки, а среди мужчин нет ни одного первоклассно го,— за эту способность трезвого рассудка в женщинах Грузии говорит. Они — «кантианки», а мужчины — «платоники» тут. Женщины — этики, а мужчины — эстетики здесь. У мужчин — умозрение-воображение, в женщинах — логика-аналитика. Ну и воля: решения принимают женщины (и в «Витязе...», и в сказ ках, и в бытовых ситуациях семей), а мужчины их исполняют.
Образ С.Л., знакомого грузина, возбудил рой соображений. Он — сын грузина и еврейки, как я — болгарина и еврейки: коминтерновская смесь!.. Слетелись Русь клевать-переделывать, идеалом высоким, конечно, одержимые... Но и простая отмстительность была тут — у инородцев особенно: в частности, у гру зин — к России царской. Недаром много политиков как раз вто время родилось в Грузии всяческого толка: Церетели, Чхеидзе, Джугашвили, Орджоникидзе... С периферий на центр Руси сле телись — и латыши еще. Инородцы преобладали у власти над русскими вначале...
Эх! Не могу преодолеть соблазна — писать самоубийствен ный текст! Была — не была! Эй, ух-нем! (Кстати, вы-у-слышал я
165
ушами своими: что в звучности возгласа этого — «х..» наоборот = «йух »: «Э-йух-нем!» — еще и поэтому так по сердцу пришелся
gэтот припев русскому слуху. Здесь, как говорят музыковеды, тема проходит в обращении, ракоходно; так что «йух » — это
«х..» в обращении: он проходит так в контрапункте, а не какнибудь!..).
Славно поюродствовал! Разгуляться на пажитях словесных белолистных, привольных — как по степи!
Как Стенька Разин я себя сейчас чувствую! Пей-гуляй, однова живем! Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец!.. А то уж так себя стянул-засупонил: только отвлеченное про мышлять в последнее время, на про грузинство ум-слова тра тить,— что аж душно-сперто мне жить-дышать стало. «Куда ты, удаль прежняя, девалась...». И сейчас вот еще сказану-резану такое, что уж совсем мне отступу не будет: посягну на имена людей нынешних... Трепещу!
Так вот: как евреи и инородцы в начале революции субстан цию России уничтожали, так и ныне она, возрождаясь, выпрям ляется — через расщепление инородцев. Вон Кожинов статью написал, в которой поссорил абхазцев с грузинами. В Тбилиси очень возмущены (Отар Нодиа говорил об этом), а сам Вадим бахвалится провокаторской игрой этой, что поджег: «Абхазия хочет к России присоединиться, отколовшись от Грузии...». (А ведь прозорливо глядел.— 23.XII.92).
Все это политиканство тошно, конечно; но русские, увы!— иначе не могут. Даже Достоевский не мог чистой метафизике предаваться, а вышел на славословие своему «народу-богонос- цу!»— за счет умаления других, малых: величие идеала им навя зать Христова — хоть инквизиторскою силою... (не Достоевс кий, а его герой.— 2.1.02). Но и эти, грузины у власти в России, лукавую изворотливость и сатанинство проявили, как Великий Моурави, Георгий Саакадзе, при шахе Аббасе: цинизм, измены, кинжалы — совсем не рыцарство — то, что осуществляет гру зин в самой Грузии.
Да, это важнейшее различение: грузин и его поведение и ло гос — в самой Грузии и вне ее, как Сталин — в политике, Мамардашвили — в философии. Становятся они титанические свобод-
166
ные личности и мыслители, не ангажированные, не связанные субстанцией и моралью. Таковы и мамелюки были...
.. .И все же, хоть и напэанствовал-напанствовал я на этих стра ничках писания сегодняшнего,— все это ниже и хуже, нежели чистое умозрение, что вчера во мне текло... Облегчив душу, те перь к нему возвернусь-воспарю. Но душу, ее смуту все ж об- легчить-рассосать нужно было...
Тут как раз та разность между ДУШОЙ и РАЗУМОМ, что грузинский неоплатоник XI века Иоанэ Петрици точно выразил: «дианойя » = размышление души — сложно и шаг за шагом, по частям, среди множественности шествует, постигает, барахта ясь, как вон я среди наплывающих впечатлений. А «ноэма» = постижение разумом вершится просто и сразу все и чисто: так солнце, выйдя из-за гор, лучами мгновенно и сразу все озаряет...
И сейчас вот начну восходить из душевного размышления-пере живания — к отвлеченному видению, умозрению.
■£oru царь. Киязь и крестьянин
Иначну, где кончил вчера: с «О», в его звукосмысл вникая. Итак, «Бог » — в индоевропейских языках вокруг этого глас
ного его имя строится. А «царь» — и это характерно было для звучности русского космо-психо-логоса,—через «а» и «р» инст рументован: «а » — вертикаль, звук-гора, папа и аппарат, царьБАТЮШКА; а «р » — звук -ургии, деятеля, силы, власти, исто рии, труда, гордыни, мужеский... Всравнении с этим показательно, что «бог» — «волог»: влажен = приближен к стихии ВОДЫ — Волги, к Матери-сырой земле, к Вологде, к люду. «Бох » — ис-
таевает звучность в даль, выдохом, как воз-дух и светер: мяг ко, кротко — не то, что «рь », что дрожит (как струна волевая и страх) в слове «царь». В мягкости этого «р» — «рь» звучало и юродство царское, грозное: «а, может, я тебя и помилую!..» И благодать-то себе, не только закон, узурпировал царь тут. Вон и Петр Первый (тоже весь на «р » — так инструментовано его имя!): погнал монахов с лопатами окопы под Новгородом рыть, а грех весь списал с них: на себя беру!— случайно мне из Алексея Толстого сегодня с утра страничка попалась про это.
1В7
^Да, до Бога — высоко, до царя — далеко на Руси... Так это — \2 словам. Но по чувству, как мне кажется, тут иное соотношение:
место свято тут не Высь (Небо здесь низко...), а Даль: там и Бог,
^туда и народ, илюд тянет тут — в странничество. А место царя — здесь ивысь: стол-престол в столице. Так что обратно перефрази ровать надо: «до Бога далеко, до царя высоко ». Так что русский Бог — не в небе, а в дали, в пути-дороге, по горизонтали распрос терся, тогда как Социум тут, царство-государство выстраивается
ввысь: градится Град (Петроград) и аппарат — в виде горы: табель о рангах многостепенная, Вавилон гордыни и рабства.
Но служба на Руси — свята, а раболепие жертвенно даже. Космосом, расползающимся глиной и гнилью, болотным космо сом Матери-сырой земли именно изыскуется крепь и сушь: кре пить состояния и сословия, границы-рубежи между нахми и чу жими странами: как уровни энергетические, как каскады электростанций психейных; учредив в душах россиян эти уров ни и ориентиры, с них урожай энергий и творчества собирать история стала, как щетки — с ротора = «колеса истории ».
Так что если грузины гордятся у себя слабостью крепостно го права (см. у Церетели в «Пережитом »), то в космосе гор-твер дей и крепей естественных дополнительное крепление психей вело бы к омертвению, окаменению полному; так что наоборот: души тут надо разжижать — вином и весельем, и простодушием
вотношениях между сословиями воодушевлять, вдохновлять на свободные акты и движения.
«Крепостная зависимость,— пишет А. Церетели,— у нас, в отличие от других стран, была условной, ограниченной. Крепост ные знали, каковы их повинности, господа — что они могут тре бовать от своих крепостных, и обе стороны нерушимо соблюда ли свои обязательства (не ради них, а, поскольку критерий здесь — честь и самоуважение, то ради себя: чтобы уважать себя было можно и барину, и крестьянину.— Г.Г.). Отдельные кресть янские семьи, а то и крестьяне разных деревень облагались поразному, (Как космос гор являет неистощимое разнообразие ре льефов и условий, так и вхозяйствовании и вдани на его плоды — разнотребовательность: социум тут прилаживается к космосу, к природе: свою перед ними, очевидно величественными, вторич-
168
ность признает. А на Руси природа ничего в себе величественно го не предлагает очам, так что и начинает тут город и престол, на природу плюя, самовеличаться: не считаться с местными усло виями и различениями и всех под одну гребенку стричь, и одну дань — кукурузой хотя бы — с северян и южан собирать.—Г.Г.). Одни платили меньше, другие больше; иные, выплатив полнос тью свой оброк, получали вольную. Так, например, оброк одно го из наших крестьян равнялся половине яйца: крестьянин этот приходил во дворец в начале масленой, испекал на кухне яйцо,
снимал скорлупу, разрезал конским волосом на две равные по ловины и одну из них преподносил господину в качестве оброка.
Оброк в пол-яйца до того тяготил этого крестьянина, что он не раз просил своего господина: «Сними с меня оброк, приведу тебе корову ». Но господин возражал: «Оброк установили наши деды. Не стану я его отменять ради коровы, я не жадный ».
Тут видны внутренние перегородки в грузинской Психее: как в горах хребты разделяют ущелье, так и тут щели возможного сделать и невозможного — четко распределены. «Каждый дво ровый исполнял только свою собственную, строго определен ную и от века установленную обязанность, ни к какой другой работе не прикасался и в чужие дела не вмешивался. В пекарне хозяйничали пекари: дважды в день топили тонэ, пекли все, что полагалось, затем уже не занимались никакими делами, даже в случае крайней нужды в рабочих руках. Кухней ведали повара; и
вели они себя примерно так же, как пекари ». «Каждый...знал лишь то, к чему был приставлен, и, само собой разумеется, не нуждался ни в чьей указке »36 = в дополнительном руководстве,
как на Руси, когда каждый раз надо барину или начальнику при казывать, что делать, ибо никто, хоть кол на голове теши!— не памятует своих обязанностей (потому-то и «памятки » тут все пишут — жанр такой напоминания письменного: монтеру или ученику...): словно в топь болотную и хлябь засасывает тут па мять дел наружных и расчленений,— хоть «память сердца »тут
«сильней рассудка памяти печальной »...
36 Грузинская проза. Т. И. М., ГИХЛ, 1955. С. 203, 202.