v |
На Руси постоянное смешение ремесел: пироги начинает печь |
|
сапожник, и горожан-шефов руководители сгоняют на картош- |
gку в деревню, откуда в это же время колхозники едут в город на трудовые совещания и многоглаголание по принятию обяза-
VS тельств, каждый раз новых... Обязательства — вместо обязан ностей. Обязательства — каждый раз заново и беспамятно, из свободы, на СВЕТЕР слова пускают. А обязанность = долг, крепь старая, горная.
На Руси и в этом — космос открытости, а в Грузии — космос завершенности и исполнения. Вон даже в предисловии к отрыв кам из Руставели в Антологии мировой философии именно эти слова употреблены: «Основа природного единства неба и зем ли — Бог, понимаемый как полнота всего сущего » («Антология мировой философии ». Т. I., М., Мысль, 1969, с. 669). Единство и гармония Духа и Природы тут: Бог не трансцендентен Природе и Жизни. Отсюда: не нужен аскетизм, и космос здесь — радости...
Насколько важно исполнение заведенного не нами, но деда ми (древность и крепь тем самым своего народа и рода и страны я уважу, если соблюду,— и значит, честь свою, субстанцию ду ховную), видно из случая, рассказанного Церетели, когда даже благотворение князя деревне, как прецедент нарушения сферы его действия и сферы общины,— приводит к бунту. «В одной из крестьянских семей, принадлежавших Сико Церетели, перемер ли все взрослые и осталась одна только бесприютная дочь. Сико взял ее в прислуги. Деревня возмутилась и послала князю ска зать: «Земля ваша, дымом вы можете распоряжаться, как вам угодно, но сирота не в вашей воле. Верните ее нам, мы сами о ней позаботимся, выдадим ее замуж». Господин, разумеется, пре небрег этой просьбой... «И тогда крестьяне осадили господский дом, воткнули колья в фундамент, и под страхом, что дом опро кинется и завалит всех, князь согласился и выдал девушку. Но тут взыграли другие Церетели, собрали своих дворян и броси лись в погоню за крестьянами. Догнали. Крестьяне — снова за колья. Старики челом бьют: покончим миром, чтобы кровь не пролилась. Но деву оставили у крестьян. Тогда посоветовали князю прибегнуть к помощи русской власти. И «удивительно, что народ, не отступивший перед хорошо вооруженным конным
170
отрядом дворян, не оказал ни малейшего сопротивления «засе дателю» с двумя казаками. «Что поделаешь!— говорили кресть яне.— Кто силен, тот и прав. Пусть враг делает с нами, что хочет, но у себя, среди своих, мы и сами не станем ломать наш обычай и другим не позволим».
Тут та же установка сознания (термин Узнадзе-психолога применяя), как и в поэме Пшавелы «Гость и Хозяин»: простран ство Дома (здесь — Села, Общины) одному закону подчинено — самочинности, а пространство снаружи правится другим: Общи- на-Род-Село в поэме Пшавелы, а тут — Государство российс кое, с его отчужденным правом и законом.
Эта трансцендентность внутреннего и внешнего пространства существования напоминает германское разделение на Haus и Raum, на «дом» и «жизненное пространство», на «Я» и «Не-Я» Фихтево, на Шопенгауро-Кантово разделение мира как Воли, разума практического, свободы,— и мира как Представления, явления...
Нечто подобное этому чудится мне и в половом разделении работ мужских и женских, так что когда ребенок Церетели стал сучить пряжу, мамка в ужасе крикнула: «Горе мне, горе! Что вы натворили? Это лее грех, большой грех! Разве можно вам брать ся за женскую работу? »Женский Логос тут рассудочен, на уров не «мира как представления » работает, мужской же — интуи тивен, умозрит идеи, ноумены, и в зоне чести, мира как свободы и воли — работает. К Богу ближе, к Абсолюту.
Кстати, и фонетика стихий являет нам различие между гру зинскими и русскими наименованиями высших понятий. «Бог», по-грузински,— «Хмэрти», почти как «Смерть» — вязыке рус ском. Еще «Упхали»= «упали» — вниз: падение, грех обознача ется подобной звучностью на Руси. «Царь »же по-грузински — «Мэтэ », почти как «Мати » — Матерь, что есть нежное, как лю бовь. Так что «Царь есть Любовь » (перефразируя новозаветное «Бог есть Любовь »), по-грузински, а не грозность, как на Руси. Родственная же слову «царь »звучность — в «каци » = человек, мужчина (откуда в звательном падеже известное всем обраще ние «кацо »). Человек тут — царь: честь и чувство достоинства. Нет смирения перед властями. И Церетели вспоминает, какой
171
ужас обуял его, когда в школе русской розги применяли и гото ва вились к нему применить!— он готов был с собой покончить от g бесчестья. А родители, уж смиренные русским законом, так его
^успокаивали: «Иди, что поделаешь! Пусть посекут. Не тебя одного, всех секут. (Уже вполне по нормам русского Логоса аргу ментация: от всеобщего, которое правомочно утоплять единич ное, права меньшинства, «я». Атак ли рассуждал Хозяин Джохола перед лицом большинства его деревни? В своем «я » он чуял высший закон, бога.— Г.Г.). Потерпи, примирись, привык нешь — и выйдет из тебя настоящий человек. Так уж у них (опять:
вчужом пространстве, вне Грузии.— Г.Г.) заведено; без этого, видно, не обойтись...»
Разность грузинского и русского психо-логосов проступает и в следующем рассказе Церетели: «Сын Григора Церетели, отец Нестора Церетели, Димитрий, воспитывался в России. Вскоре после возвращения он женился на богатой наследнице Нижарадзе из деревни Опшиквити. Нижарадзе призятили Димитрия,
ион принялся у них хозяйничать.Однажды ночью кто-то заст релил его во время сна. В убийстве заподозрили родственников жены, как ближайших наследников; их арестовали, многих осу дили, иных сгноили в тюрьме, иных выслали в Сибирь.
Прошло пятьдесят лет. И вот какой-то старый крестьянин из той же деревни перед смертью покаялся всенародно: «Я был дворовым Димитрия Церетели. Однажды наши буйволы оста лись на ночь на воле, и господин приказал поставить их в загон. Мы, конечно, отказались: не наше, мол, дело, мы не пастухи. Господин разгневался и крикнул: «Знать ничего не хочу »Делай те, что приказано!» Обидным показалось нам такое обращение,
имы сговорились его убить. Кинули жребий, жребий достался мне. В ту же ночь я подкрался к окошку, увидел, что князь спит,
ивыстрелил...»
Русский воспитанник князь Димитрий, во-первых, уж сам не по грузинским правилам стал жизнь свою играть: женился из корысти, орать-приказывать-начальствовать начал... Соответ ственно, и закон русский, разбирая это дело, предположил, как самоочевидный, мотив корысти (а не чести), и на его основе упек невинных... На самом же деле тут мотив чести и высшего, Бо-
172
жеского права действовал: крестьяне чувствовали себя, карая князя, исполнителями древлего благочестия, как и Хозяин Джохола, охраняя от разумных доводов села и корысти их, безрас судно защищая врага народа, ибо вДому он! Так и князь вторич но нарушил грузинский принцип: учинив вселенскую русскую смазь из должностей и работ, и заставив дворовых исполнять чужую работу — пастухов. Хоть и из интересов хозяйства и ко рысти его и имело бы смысл объявить аврал и свистать всех на верх: «навались, братцы!» — но устои этические для крестьян важнее экономических стимулов: на субстанцию Грузии поку сился князь Димитрий, на четкое разделение между горой и до линой, решив засыпать их разность в душах людей как не знача щую: невидима ведь! Все — человеки! И пекари имеют руки и ноги — как и пастухи! Ну, бегите, работайте!.. Все внизу — рав ны! Все — равно. Логос равнины... И сверху руководить надо — безразличными... Приказывать им, своего сомысла не имеющим...
А всенародное покаяние этого крестьянина напомнило мне покаяние убийцы Ильи Чавчавадзе: прошло с 1907 года уже по чти 30 лет, и объявился, сам признался. И хотя Илья Чавчавад зе — всенародная гордость Грузии, а этот, по трудам его перед народом,— ничтожество, преступник даже,— оценен был сам акт покаяния: как акт нравственной свободы; и он не был казнен, а, напротив, почтен. И вспоминаю снова, как в семье Алико Ге гечкори мне, когда узнали, что отец мой — из Болгарии, как дра гоценную семейную реликвию показали фотокарточку 30-х го дов, где они, дети тогда, сняты рядом с Георгием Димитровым в Боржоми, только с Лейпцигского процесса, и, показывая, кто есть кто, объясняли: «вот это — мы с братом, это — сын Берии, вот Димитров, а рядом старик — убийца Ильи Чавчавадзе...». Как знаменитость, гордость... Потом, говорят, в 41-м году, Ста лин его укокошит — по отчужденным законам, но народная эти ка этого не требовала.
Русская розга... В Грузии побоев не знали. «Взрослому дво ровому дадут коленкой под зад или дернут за ус ». Разность-то тоже какая космическая! Розга = растение, отчужденное ору дие. Коленка под зад — это тело к телу (иль рукой за ус). При том — стоя: оба сохраняют достойное человека и плюс — соот-
173
2» ветствующее горному космосу вертикальное положение: лишь скрючат провинного чуть в полушар — ив даль, в горизонтальное движение погонят. А розга требует распластать человека —
^как мать-сыру землю, как равнину, как небытие и непрепятствие, как ничто некое. И сверху его, с вертикали, где власть-царь рас полагается,— унижать, сплющивать, пахать. Розга = нивелиров ка: забить гору, сравнять — в долину.
Линия поведения
10.IV.80. Когда утром ужасный скандал у девочек: какие рей тузы Лариске надевать?— я, пытаясь успокоить их, говорил: все равно, какие! Жаль мне нервишек ваших бедненьких, хрупеньких: прогорают, вспыхивают ни за что...
Ивоистину понял: ни одна вещь не стоит того, чтобы за нее душу полагать: не соизмеримые это ценности. О благодати в пси хее заботиться лишь. А вещи и слова и дела — какие и как при дутся, по случаю...
Вот и мне сейчас прогорание одного дела пришлось пережить: позвонили из «Знания», что не подойдет им моя книжка про «Мышление и Воображение », на сочинение которой я февральмесяц потратил, в иллюзию впав, что социальный заказ на свое творчество получил... Жена смеялась, читая тексты, выходив шие из-под меня, уверенная, что никак не пройдет это в моло дежную серию издательства... А я себе строчил!..
Ну и ладно. Игривую вещь написал — опять же для себя...
Ивообще — лишь под дулом пистолета в издательства иди.
ВИнституте (истории естествознания и техники АН СССР.— 9.VII.86.) решил подобной линии придерживаться: не предлагать своих вещей на Ученый совет или в план издательства «Наука » (как, идя в сектор к Кедрову-академику, первоначально намере вался), а опять затаиться на сколько можно и не доказывать себя.
Илишь когда уж в недоумение введу начальство: что же это, уж 10 лет в Институте и более и никакой продукции!— когда сами погонят меня с рукописями на Мученый совет (нет, лучше так: «на мУченый совет».— 9.VII.86.), тогда, и то — упираясь, по прусь понуро, ибо на муку: рецензентов, редакторов и проч.
174